Часть 20. Вино из лунного света

Вернувшись в свою комнату-клетку, я не нашла покоя. Ожидание было хуже любого действия. Воздух, насыщенный запахами-призраками, давил на сознание, а в ушах стояла тишина, нарушаемая лишь собственным сердцебиением. Я ожидала мести. Возвращения того ужасного, искажённого облика. Нового витка пытки, более изощрённой, чтобы наказать за дерзость, за то, что я заглянула за кулисы. Но ничего не происходило. Часы, если они тут текли, тянулись мучительно долго. Я пыталась медитировать, но образы из залов — особенно той женщины с вышивкой — всплывали перед закрытыми глазами, разрушая концентрацию. Я проверяла стилеты, точила уже и без того острые лезвия о камень пола — бессмысленное, успокаивающее действие. Я смотрела в окно на вечный туман и чёрные ветви, и мне казалось, что само дерево-дворец затаило дыхание. Когда он появился, это было не так, как прежде. Не возник из тени и не вошёл через растворённую стену. Дверь — настоящая, деревянная — просто отворилась с лёгким скрипом. И он стоял на пороге. Он был снова в простых, тёмных одеждах, без аристократических изысков. Волосы были распущены, падая на плечи чёрным, матовым водопадом. Лицо... на нём не было ни улыбки, ни гнева, ни даже привычного холодного любопытства. Оно было пустым. Уставшим. Жёлтые глаза казались тусклыми, тени в них едва шевелились, словно уснувшие рыбки. Он не смотрел на меня. Его взгляд блуждал по комнате, скользнул по окну, по кровати, по моим стилетам на столике, но ни на чём не останавливался. В руках он держал не чайник, а продолговатый глиняный кувшин без украшений и две маленькие чаши из тёмного, почти чёрного дерева. — Я принёс вино, — сказал он. Голос был монотонным, лишённым каких-либо обертонов. Просто констатация факта. Он вошёл, оставив дверь открытой. Сквозь неё тянуло тем же застойным, тёплым воздухом коридоров. Он сел на пол у стены, поставив кувшин и чаши перед собой, и жестом пригласил меня присоединиться. В его движениях не было прежней грации. Они были медленными, почти механическими. Я подошла, села напротив, оставив, между нами, расстояние в пару метров. Он налил. Жидкость, вытекавшая из кувшина, была не вином в привычном смысле. Она была густой, серебристо-жемчужной, и светилась изнутри мягким, холодным сиянием, как будто в ней были заключены лунные дорожки. Она не пахла алкоголем. Запах был... пустым. Чистым. Как запах горного воздуха на большой высоте, смешанный с лёгкой сладостью увядающего цветка и солёной нотой, словно от далёкого моря. — Что это? — спросила я тихо, боясь разрушить хрупкую, странную тишину. — Вино из лунного света, — ответил он так же тихо, не глядя на меня. — Конденсированная эссенция лунных лучей, что пробиваются сквозь туман Садов. И слёзы духов, что обитают в высохших ручьях. Не пьянит в обычном смысле. Но... меняет восприятие. Делает остроту менее острой. А тупую боль — более фоновой. Он поднял свою чашу, отпил глоток и замер, уставившись в пространство перед собой. Я взяла свою. Дерево было холодным и шершавым на ощупь. Я поднесла чашу к губам. На вкус напиток был именно таким, каким пах — пустым, чистым, с лёгкой сладостью и солоноватым послевкусием. Но когда он коснулся языка, а затем стек в горло, произошло нечто странное. Не опьянение, нет. Скорее... отстранение. Как будто между мной и моими чувствами, между мной и окружающим миром опустилась тонкая, прозрачная плёнка. Боль в рёбрах, постоянное, ноющее напряжение в спине — они не исчезли, но отодвинулись, стали чем-то, что происходит не со мной, а с кем-то другим, за стеклом. Мысли тоже замедлились, утратили свою навязчивую остроту. Я отпила ещё глоток. Он был прав. Острота притуплялась. В том числе и острый ужас от всего увиденного, и ледяная ярость к нему самому. Мы сидели молча, попивая странное вино. Я никогда не видела его таким. Не демоническим, не угрожающим, не утончённым. Просто... пустым. И от этой пустоты исходила какая-то безмерная, древняя усталость. Он выглядел не как владыка кошмаров, а как старый, очень уставший путник, который забрёл не туда и забыл, куда шёл. — Зачем ты это принёс? — спросила я наконец, не выдержав тишины. Он медленно перевёл на меня взгляд. В его жёлтых глазах не было прежней глубины или хищного блеска. Только усталость. — Мне наскучила ярость, — просто сказал он. — Она, как и всё, со временем приедается. Становится предсказуемой. А то, что ты сказала... — он сделал паузу, словно подбирая слова, — ...это было непредсказуемо. Ново. И утомительно. — Утомительно? — Бороться с тем, кто смотрит прямо в рану, не отводя глаз, — пояснил он. — Обычно они либо бегут, либо бьют по ней, пытаясь причинить боль. А ты... ты просто указала на неё. Как на факт. Это требует... иного расхода сил. Он снова отпил, и его движения были медленными, тягучими. Эффект вина, казалось, действовал и на него. — Вечность, — произнёс он вдруг, глядя на серебристую жидкость в чаше, — это не бесконечное время. Это непрерывный звук ломающихся крыльев бабочки. Одно и то же. Снова и снова. Тише, громче, но всегда один и тот же хруст. Сначала это раздражает. Потом становится фоном. А потом... становится единственным, что ты слышишь. Даже когда наступает тишина, ты всё равно слышишь этот хруст внутри себя. Его слова были лишены пафоса. Они звучали как констатация погоды. Но в них была такая бездна отчаяния и скуки, что мне стало физически холодно. Я не знала, что сказать. Я пила своё вино, и под его воздействием мне вдруг захотелось говорить. Не чтобы выведать тайны или нанести удар. Просто... чтобы заполнить эту тяжёлую, усталую пустоту, что висела, между нами. — Он... Шэн Ли, — начала я, сама удивляясь себе, — он никогда не говорил о вечности. Он говорил о моменте. О том, что даже в клетке можно увидеть красоту, если смотреть под правильным углом. Кэцзи не ответил. Он просто сидел и слушал, его взгляд был расфокусирован. — Он был... нелепым, — продолжала я, и слова лились сами, подхлёстываемые странной смесью вина и внезапно нахлынувшей памяти. — Серьёзным снаружи, но внутри... глупым. В хорошем смысле. Однажды, когда он ещё был пажом при дворе лорда Цзинь Гуана, он подшутил над главным садовником. Тот выращивал редкие лилии из-за океана, холил их как детей. И Шэн Ли... он тайком подкрался ночью и подсадил в пруд к лилиям пару обычных зелёных лягушек. Утром садовник зашёл в оранжерею, а его драгоценные цветы облеплены квакающими безобразцами. — Я неожиданно рассмеялась. Коротко, хрипло. Звук был странным в этой комнате. — Он потом неделю отсиживался в библиотеке, боясь, что его вычислят. Говорил, что это того стоило — видеть лицо садовника. Я умолкла, осознав, что рассказываю демону смешную историю о человеке, чью душу он поглотил. Это было безумием. Но под действием лунного вина безумие казалось единственной адекватной реакцией. Кэцзи медленно повернул голову. Его жёлтые глаза смотрели на меня, и в них не было ни насмешки, ни гнева. Было то самое животное, немое любопытство, которое я видела раньше, но теперь оно было приглушённым, мягким. — Лягушки, — повторил он, как будто пробуя на вкус само слово. — Зелёные. Квакающие. И лилии. — Он помолчал. — Это... нелепо. И бессмысленно. Зачем? — Затем, что это смешно, — сказала я просто. — Затем, чтобы нарушить чопорный порядок. Затем... потому что он мог. И потому что это было весело. — Весело, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде отголоска вопроса. Не понимания, а попытки представить. — Рисковать положением, репутацией... ради того, чтобы увидеть искажённое лицо другого человека? — Не только ради этого, — ответила я, чувствуя, как по щеке ползёт что-то влажное. Я не обратила внимания, увлечённая странной исповедью. — Ради... радости от самого действия. От тайны. От ожидания. От того, что ты сделал что-то, чего от тебя не ждут. Что-то живое. Настоящее. Слеза скатилась по моей щеке и упала на край деревянной чаши с тихим, почти неслышным звуком. Я замерла, осознав. Это была не слеза горя. Не слеза отчаяния. Это была... слеза памяти. Смешной, тёплой, живой памяти о чём-то, что уже никогда не повторится. О том Шэн Ли, который шутил про лягушек, а не о том, чья душа заточена в демоне или в лунном цветке. Я подняла руку, чтобы смахнуть её, но он был быстрее. Он не встал. Не сделал резкого движения. Просто протянул руку через разделяющее нас пространство. Длинный, тонкий палец с чёрным, отполированным ногтем коснулся моей щеки как раз в том месте, где должна была скатиться следующая слеза. Он не был ледяным. Он был... нейтральным. Как камень, нагретый за день и остывающий ночью. Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отстраниться. Его жёлтые глаза были прикованы к следу на моей коже. Он медленно, с невероятной, почти хирургической аккуратностью, провёл пальцем по влажной дорожке, собрал каплю, которая ещё не упала, и поднёс к своим губам. Он не облизнул. Он просто прикоснулся кончиком языка к подушечке пальца, на которой блестела моя слеза. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах что-то изменилось. Тени закрутились быстрее, но не в бешеном танце, а как будто в замешательстве. Он закрыл глаза на секунду, словно прислушиваясь к вкусу. — Горько, — произнёс он наконец, открыв глаза. Его взгляд снова был на мне, но теперь в нём была не усталость, а то самое интенсивное, сфокусированное любопытство. — Но в ней есть... жизнь. Интересно. Он опустил руку, разглядывая палец, как будто ожидал увидеть на нём какой-то отпечаток. Потом его взгляд снова встретился с моим. — Его воспоминания... они полны таких моментов? — спросил он. Вопрос прозвучал не как требование, а как искренний запрос. — Нелепых. Бессмысленных с точки зрения выживания или власти. Просто... живых? Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Ком стоял в горле. — И ты... ты плачешь не из-за его смерти. Не из-за боли. Ты плачешь из-за этих лягушек. Я снова кивнула. Потом прошептала: — Из-за лягушек. Из-за того, как он смеялся, рассказывая об этом, пряча улыбку за рукавом. Из-за света в его глазах, когда он говорил о чём-то простом и глупом. Из-за того, что этого больше нет. И никогда не будет. Кэцзи откинулся назад, опершись спиной о стену. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство над моей головой. Его лицо снова стало задумчивым, но уже не пустым. — Я никогда не плакал, — сказал он спустя долгое молчание. — Даже когда был человеком. Даже когда потерял всё. Слёзы казались... бесполезными. Ещё одной формой слабости, которую можно использовать против тебя. А потом... потом я и вовсе забыл, как это. Что это вообще такое — чувство, настолько сильное, что оно выходит наружу в виде солёной воды. — Он посмотрел на свой палец. — Это странное ощущение. Горькое. Но... в нём нет фальши. Это чистый продукт. Как его эмоции. Только... менее концентрированный. Более... текучий. Он умолк. Я тоже молчала. Вино в наших чашах светилось мягким, холодным сиянием. Воздух в комнате казался менее густым, менее враждебным. Было ощущение, будто мы вдвоем оказались в каком-то нейтральном пространстве, вне его кошмарной галереи, вне моей мести, вне всего. Просто два существа, пьющие странный напиток и говорящие о лягушках и слезах. — Он борется, — вдруг сказал Кэцзи очень тихо. — Из-за таких воспоминаний. Из-за этих... лягушек. Они — якоря. Они не дают ему полностью раствориться в общей массе. Он цепляется за них. И когда ты вспоминаешь их... он слышит. И цепляется сильнее. Я затаила дыхание. Это была не попытка манипуляции. Это было просто наблюдение. Констатация. — А тебе это... мешает? — осторожно спросила я. Он задумался. — Да. И нет. Мешает — потому что делает процесс ассимиляции неполным. Не даёт мне получить полный доступ ко всей силе его эмоции. Она остаётся... его. Частично. — Он сделал паузу. — Но также... это интересно. Ново. Как твоя слеза. Нечто, что я не могу полностью предсказать, полностью контролировать. В вечности, полной предсказуемого хруста ломающихся крыльев, это... отвлекает. Он поднялся. Его движения снова обрели лёгкую грацию, но не было в ней прежнего высокомерия. Была какая-то новая, странная осторожность. — Вино кончилось, — сказал он, указывая на пустой кувшин. — Эффект скоро пройдёт. Острота вернётся. Ярость, возможно, тоже. Но... спасибо. За лягушек. Он взял кувшин и чаши, повернулся к двери. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — Завтра... или когда наступит следующее «завтра» в этом месте... я, пожалуй, покажу тебе тот зал. Который обещал. Тот, что у истока. И он вышел, мягко закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на полу, одна, в комнате, наполненной теперь не только запахами прошлого, но и лёгким, почти неуловимым послевкусием лунного вина и чего-то ещё... какого-то нового, непонятного соглашения, заключённого без слов. Я подняла руку, коснулась щеки в том месте, где его палец собрал слезу. Кожа была сухой. Но в памяти осталось ощущение — не угрозы, не осквернения, а... исследования. Как если бы учёный, никогда не видевший слёз, впервые столкнулся с этим феноменом. Он попробовал на вкус моё горе. И нашёл в нём «жизнь». И в этот момент я осознала самую страшную вещь. Не то, что он может сломать меня. А то, что я, сама того не желая, начала показывать ему что-то, чего он не знал. Что-то, что могло изменить правила игры гораздо радикальнее, чем любой ритуал или клинок. Я посмотрела на открытое окно, на вечный туман. «Завтра», — сказал он. Он покажет мне исток. Источник его боли, его коллекции, его самого. И я, к своему ужасу, поняла, что жду этого «завтра». Не со страхом. С тем же самым проклятым, неистребимым любопытством, которое заставило меня задать первый вопрос. Эффект вина постепенно рассеивался. Острота чувств возвращалась. Но что-то уже изменилось безвозвратно. Как та слеза, впитавшаяся в дерево чаши или испарившаяся на его пальце. Она исчезла. Но факт её существования — и того, что он её попробовал — уже нельзя было отменить. Я легла на кровать, уставившись в кружево ветвей на потолке. И впервые с момента попадания в Сады мои мысли были не о мести, не о спасении, не о побеге. Они были о лягушках в дворцовом фонтане, о глупой, живой радости, которая когда-то заставила молодого поэта рискнуть всем. И о том, что даже демон, питающийся душами, может устать от вечного хруста ломающихся крыльев и на секунду заинтересоваться чем-то иным. Это было опасно. Возможно, опаснее всего, с чем я сталкивалась. Потому что врага можно ненавидеть. А что делать с тем, кто вдруг перестал быть просто врагом?