Часть 32. Город у двух рек

Дорога к Цзянъаню вилась между холмов, повторяя изгибы одной из многочисленных речушек, спешивших навстречу двум великим рекам. Воздух становился влажнее, гуще, пропитываясь запахом речной воды, ила и далёких дымов огромного города. Чаще попадались возделанные поля, деревушки, постоялые дворы, уже не такие убогие, как «Три Сосны». По тракту теперь двигался непрерывный поток: караваны с товарами, паланкины, отряды стражников в сине-золотых мундирах, монахи в оранжевых одеяниях. Мы перестали быть диковинкой; нас просто втянуло в эту живую, шумную реку. Я вела карету, стараясь не отставать и не обгонять без нужды, сливаясь с общим темпом. Внутри царила тишина, но я чувствовала — Кэцзи не спал. Его молчание было напряжённым, сосредоточенным. Он тратил силы не только на поддержание иллюзии, но и на сдерживание собственной сущности. Чем ближе к большому скоплению людей, тем громче, должно быть, звучали в нём голоса, тем острее становился голод. Он говорил, что держит его в узде, но я замечала, как иногда его пальцы, лежащие на коленях, слегка дёргались, будто в судороге, а тени в углах кареты сгущались плотнее, чем должно бы быть при дневном свете. К полудню мы достигли первых городских укреплений — не стены столицы, а внешнего вала и частокола Цзянъаня. Город раскинулся на слиянии рек Хуаншуй и Ланьхэ, и с возвышения уже можно было разглядеть его сердцевину: хаос черепичных крыш, башни храмов и купола богатых усадеб, опутанные сетью каналов и мостов. Воздух над городом дрожал от жары и тысяч дымов. Очередь на въезд двигалась медленно. Стражники здесь были более бдительны, их мундиры — чище, лица — надменнее. Они проверяли повозки, задавали вопросы, иногда требовали предъявить груз. Мой позвоночник застыл в напряжении. Я приготовила легенду, мысленно повторяя детали: лорд Цзянь, Чёрные Холмы, лекарь Вэнь. Но теперь нужно было пройти не только через формальности, но и через сотни любопытных глаз. Когда наша очередь подошла, к карете шагнул не рядовой стражник, а офицер с жёлтым шнуром на плече — признак столичного гарнизона. Его взгляд скользнул по мне, по гербу, задержался на затемнённых стёклах. — Документы, — отрывисто бросил он. Я молча протянула ему сложенный лист пергамента — один из тех, что мы нашли в дорожном сундуке дамы и слегка подправили с помощью чернил и навыков Кэцзи. Офицер развернул, пробежал глазами. — Лорд Цзянь… Чёрные Холмы. Цель визита? В этот момент окошко отъехало. Кэцзи выглядел ещё бледнее, чем обычно, с синевой под глазами, но его взгляд был ясным и холодным. — Лечение, капитан, — произнёс он, слегка кашлянув в платок. — Рекомендовали лекаря Вэня в вашем городе. Надеюсь, здешний воздух не будет мне во вред. Офицер кивнул, но не отводил взгляда. — Слыхал о лекаре. Дорогой. А вы, ваша милость, не из тех, кого ищут? Недавно было объявление о двух беглецах с севера. Мужчина и женщина. Сердце у меня ушло в пятки, но лицо осталось каменным. Кэцзи лишь приподнял бровь, выражая лёгкое недоумение. — Беглецы? Какие печальные новости. Но нет, капитан, мы с севера не едем. И, как видите, моя спутница — лишь слуга. Вряд ли опасные преступники путешествовали бы в открытую, в карете с гербом, не так ли? Он говорил с лёгкой насмешкой, как бы снисходя до объяснения очевидного. Офицер поколебался. Его взгляд ещё раз скользнул по моим рукам, привыкшим к оружию, по моей осанке. Но легенда, деньги (Кэцзи сунул ему в руку несколько серебряных монет поверх пропускного сбора) и аристократическая уверенность сделали своё дело. — Пропуск. Не задерживайтесь в городе без дела. — Благодарю, — сухо кивнул Кэцзи и откинулся на сиденье, давая понять, что разговор окончен. Я щёлкнула вожжами, и карета, вздрогнув, покатила под арку ворот. Мы въехали в Цзянъань. Город обрушился на нас какофонией звуков и запахов. Крики торговцев, рёв ослов, звон колокольчиков на дверях лавок, запахи жареного масла, специй, гниющих овощей, человеческого пота, благовоний и нечистот. Улицы были узкими, извилистыми, запруженными народом. Я вела карету шагом, лавируя между пешеходами, телегами, нищими. Глаза разбегались: здесь продавали всё — от живых кур до заморских диковин, от дешёвых побрякушек до сверкающих клинков. На перекрёстках сидели гадатели, у храмов толпились паломники, в тени балконов перешёптывались женщины в ярких одеждах. Мы нашли постоялый двор недалеко от центра, у одного из малых каналов. Место было достаточно хорошим, чтобы соответствовать нашему статусу, и достаточно недорогим, чтобы не привлекать лишнего внимания. Двор назывался «Пристань Трёх Ветров». Хозяин, сухопарый человек с хитрыми глазами, взял плату за две комнаты на верхнем этаже с видом на канал и пообещал присмотреть за лошадьми. В комнатах пахло сыростью и старой древесиной, но они были чистыми. Как только дверь закрылась, Кэцзи отбросил маску. Он опустился на стул у окна, и его плечи сгорбились от усталости. Иллюзия аристократа растаяла, оставив лишь бледное, измождённое существо с тёмными кругами под глазами. Он сидел, уставившись в воду канала, по которой скользили плоскодонные лодки. — Долго я так не продержусь, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Город… он как гигантский улей. Шум. Эмоции. Они бьют в голову. А голод… — он сжал кулаки. — Он становится физической болью. Я сняла плащ, ощущая невольное сочувствие. Он был могущественным демоном, но сейчас выглядел как тяжелобольной человек. — Что нужно сделать? — спросила я, подходя ближе. — Информация, — отчеканил он, поднимая на меня взгляд. В его глазах, лишённых теперь человеческой маски, мерцал зелёный огонёк боли и решимости. — Нам нужно узнать, что здесь знают об охотниках Шань. Есть ли у них представительство. Где можно найти доступ к архивам, не обязательно официальным. В таком городе всегда есть чёрный рынок информации. Магических артефактов тоже. Там можно раздобыть что-то, что поможет скрыть моё присутствие… или утолить голод без лишних смертей. — Я пойду, — сказала я без колебаний. — Ты останешься здесь. Выйти в таком состоянии — значит себя выдать. Он кивнул, не споря. — Верно. Твоя первая самостоятельная вылазка, маленький палач. Запомни: на чёрном рынке ценят не силу, а умение слушать и вовремя платить. Деньги у нас есть. Но лучше платить не деньгами. — Его взгляд упал на мои волосы, собранные в простой узел. — У тебя есть заколки. Простые, но качественной работы. Наследие клана? Я машинально коснулась одной из них — серебряной, в форме стебля бамбука с крошечным нефритовым листочком. Таких у меня было две. Мать отдала их мне перед своей смертью. «На счастье и защиту», — сказала она тогда. Я никогда их не продавала, даже в самые голодные дни в Садах. — Да, — ответила я сжато. — Но это… — Это память, — закончил он за меня. — Я знаю. Но сейчас память должна работать на будущее. Одна заколка — это цена за разговор с нужным человеком. Она покажет, что ты не простая искательница приключений, а имеешь историю. И что ты готова платить чем-то личным. Это вызовет уважение… или жадность. Будь осторожна. Я вынула заколку, повертела её в пальцах. Холодное серебро, гладкий нефрит. Казалось, я предаю мать, отчуждая её последний подарок. Но разве не ради будущего, ради спасения того, что осталось от нашей семьи, я всё это затеяла? — Хорошо, — сказала я, пряча заколку в складках платья. — Как найти этого «нужного человека»? Кэцзи закрыл глаза, сосредоточившись. — Спроси в лавке старьёвщика у Рыбного рынка. Скажи, что ищешь «чай особого сорта для господина с больной душой». Если спросят, какой сорт, ответь: «Тот, что пьют при лунном свете, без сахара». Это пароль. Тебя направят. Я запомнила. Переоделась в более простое, тёмное платье, спрятала волосы под капюшон, прикрепила к поясу один стилет в скрытых ножнах. Второй оставила в комнате. — Я вернусь к закату, — сказала я, уже стоя в дверях. Он не ответил, лишь кивнул, снова уставившись в воду. Он казался маленьким и уязвимым, сидя в потёкшем свете из окна. Эта мысль была одновременно тревожной и странно трогательной. Я вышла на улицу и растворилась в толпе. Рыбный рынок оказался в квартале от нашего постоялого двора. Воздух там был густым от запаха свежей, солёной и гниющей рыбы. Крики торговцев оглушали. Я пробиралась между прилавками, разглядывая вывески. Лавка старьёвщика нашлась в тупичке за рынком — маленькая, тёмная, с потрескавшейся табличкой, на которой едва читались иероглифы «Разное. Древности». Внутри пахло пылью, старой бумагой и травами. Полки были завалены всяким хламом: разбитой керамикой, потёртыми книгами, ржавым оружием, пучками сушёных растений. За прилавком сидел древний старик в очках с толстыми линзами, что-то чинивший. Он не посмотрел на меня, когда я вошла. — Вам что? — буркнул он, не отрываясь от работы. — Ищу чай особого сорта, — сказала я тихо. — Для господина с больной душой. Его пальцы замолкли на мгновение. — Какой сорт? — спросил он, наконец подняв на меня мутные глаза. — Тот, что пьют при лунном свете, без сахара. Он изучал меня через толстые стёкла, потом медленно кивнул. — Такой чай дорогой. И продаётся не здесь. — Он встал, поскрипывая костями. — Пойдём. Он повёл меня в заднюю комнату, заваленную ещё большим количеством хлама, потом отодвинул старый ковёр, открыв в полу люк с деревянной лестницей, ведущей вниз. Внизу пахло сыростью, землёй и чем-то ещё — сладковатым, похожим на ладан, но с горьким привкусом. Подвал оказался неожиданно просторным. Свечи в железных подсвечниках освещали стол, заваленный свитками, странными приборами и коробочками. За столом сидел другой старик, но этот был полной противоположностью первому: худой, почти высохший, с седыми волосами, собранными в высокий пучок, и глазами молочно-белого цвета, будто покрытыми плёнкой. Он был слеп. Но когда я вошла, его голова повернулась ко мне с такой точностью, будто он видел меня насквозь. — Новый клиент, У Гу? — спросил он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Девушка. Просит чай для больной души, — ответил старик сверху и, хлопнув меня по плечу, удалился наверх. Слепой аукционист жестом пригласил меня сесть на табурет напротив. — Больная душа… интересно. Обычно ищут снадобья для тела. А ты — для души. Или для того, кто душу имеет? — Он улыбнулся, обнажив жёлтые, редкие зубы. — Чем платишь? Я положила на стол серебряную заколку. Она легла с тихим звоном. Слепой протянул руку, его пальцы с длинными, изогнутыми ногтями осторожно ощупали её, скользнули по форме бамбука, коснулись нефритового листа. — Клановая работа. Старая. Но не древняя. Чистое серебро, хороший нефрит. Память о матери? — спросил он, и я невольно вздрогнула. — Не пугайся. Вещи говорят с теми, кто умеет слушать. Эта заколка печальна. Она помнит тёплые руки и прощальный взгляд. Ты отдаёшь последнее напоминание. Значит, вопрос важный. — Мне нужно знать об охотниках Шань в этом городе, — сказала я прямо, подавив комок в горле. — Где их представительство. И… где можно найти доступ к архивам по древней магии душ. Не официальным. Слепой задумался, его белые глаза, казалось, смотрели куда-то сквозь меня. — Охотники Шань… да, они здесь есть. Дом с синей черепицей у моста Плачущей Ивы. Но ходить туда не советую. Они нервные, после какого-то провала на севере. Ищут кого-то. Двух беглецов. — Он сделал паузу, «глядя» на меня. — Тебя, должно быть, это не удивляет. Я молчала. — Что касается архивов… официальные — в храме Небесных Записей, но туда не пробьёшься без разрешения лорда или высшего духовенства. Есть… другие источники. Подпольные. Но информация дорогая. И опасная. — Я заплачу, — сказала я твёрдо. — Чем? Деньгами? — он усмехнулся. — Деньги здесь — наименьшая ценность. У тебя есть что-то ещё? Что-то от тебя самой? Я сжала кулаки. Что я могла предложить? Мои стилеты? Мои навыки убийцы? Но это было моим оружием, моей защитой. — У меня есть… знания, — выдохнула я. — Я из клана Линь. Палачи. Я знаю, как устроена система правосудия лорда Цзинь Гуана. Знаю её слабые места. Слепой кивнул, будто ожидал этого. — Линь… да, слыхал. Клан с даром. И с падением. Это интересно. Но конкретно сейчас мне нужна не информация о системе, а нечто более осязаемое. Твоя заколка — это плата за разговор и направление. За подробности о проводнике к архивам… — он наклонился вперёд, и его слепые глаза, казалось, впились в моё лицо. — Дай мне твою перчатку. Правую. Я инстинктивно отпрянула. Правая рука была под перчаткой. Под ней скрывался тёмный, пульсирующий узор — печать связи с Кэцзи. — Зачем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Чтобы почувствовать. Ты не просто девочка с больной душой. Ты… интересный случай. Ты пахнешь смертью и… свежей глиной. — Он произнёс эти слова медленно, внятно, и они прозвучали как приговор. — Кто-то пытается слепить из старого пепла новую вазу. Будь осторожна, дитя. Глина может оказаться хрупкой. А пепел… он иногда тлеет под слоем, готовый вспыхнуть. Ледяные мурашки побежали по моей спине. Он видел. Не глазами, но каким-то иным, более глубоким зрением. — Перчатка, — повторил он мягко, но настойчиво. Я медленно, будто в трансе, сняла перчатку. Рука выглядела обычной, если не считать лёгкой синевы вокруг запястья и странного ощущения тепла под кожей. Узор не проявлялся при дневном свете, но слепой, казалось, видел и его. Он протянул руку, не дотрагиваясь, просто держа ладонь над моей. — А-а… — прошептал он, и его лицо исказилось смесью изумления и страха. — Вот оно что. Связь. Глубокая. Древняя. И… свежая, как рана. Ты привязала себя к чему-то очень старому и очень голодному, девочка. И оно, кажется, привязалось к тебе в ответ. Удивительный симбиоз. Опасный. Он отвёл руку. — Информация о проводнике. Ищи человека по имени Лю Бо. Он бывший архивариус, спившийся, живёт в трущобах у южной стены, в районе Гнилого Рта. Скажи ему, что тебя прислал «Слепой Цзянь». Он знает потайной ход в подвал храма Небесных Записей, где хранятся… неучтённые свитки. Но будь с ним осторожна. Он продаст тебя за бутылку дешёвой водки. Я молча надела перчатку, чувствуя, как дрожат пальцы. — Спасибо, — прошептала я. — Не благодари. Просто помни: глина хрупка. А тот, кого ты лепишь из пепла… он может не стать тем, кем ты хочешь. Или станет, но ценой, которую ты не готова заплатить. — Он откинулся на спинку стула. — Можешь идти. Твоя плата принята. Я встала и почти выбежала из подвала, поднялась наверх, прошла через лавку старьёвщика, не глядя на него, и вырвалась на улицу. Воздух, пропитанный рыбным смрадом, показался мне глотком свободы. Я стояла, прислонившись к стене, и пыталась отдышаться. Слова слепого аукциониста звенели в ушах: «…свежая глина… пепел… хрупкая…» Он был прав. Я пыталась слепить себя заново — из обломков палача, беглянки, мстительницы, спасительницы. А Кэцзи… что я лепила из него? Из демона, коллекционера душ? Союзника? Инструмент? Нечто большее? Я потрогала запястье под перчаткой. Узор пульсировал, слабо, но ощутимо, будто второе сердцебиение. Связь. Древняя и свежая, как рана. Оттолкнувшись от стены, я двинулась обратно к «Пристани Трёх Ветров». У меня было направление. Дом охотников у моста Плачущей Ивы. И проводник — Лю Бо в Гнилом Рту. Но, прежде чем искать их, нужно было вернуться к нему. К тому, кто сидел в комнате над каналом, сражаясь с голодом и тысячей голосов в своей голове. К тому, кого я, возможно, начала лепить из пепла, не спросив, хочет ли он быть вазой. Я шла быстрым шагом, и городской шум, ранее оглушающий, теперь казался далёким, приглушённым. Внутри звучали только слова слепого старца и тихий, настойчивый пульс на моём запястье — напоминание о связи, которая могла быть и спасением, и петлёй на шее. Но петля уже была затянута. Оставалось лишь идти вперёд, стараясь не разбить хрупкую глину, что я держала в руках, и не обжечься тлеющим пеплом.