Часть 34. Белая Змея

После спора в комнате воцарилось ледяное молчание, которое длилось до утра. Мы не разговаривали, действуя как два отдельных механизма, вынужденных делить одно пространство. Я чувствовала его холодный, оценивающий взгляд на себе, когда выходила из комнаты или возвращалась. Он чувствовал моё напряжение, моё упрямое нежелание уступать. Договор висел, между нами, как тонкая, но прочная нить, удерживающая от разрыва, но не способная сблизить. На следующее утро я отправилась выполнять условия Лю Бо. Купила бутыль крепкой, пахнущей дымом и злаками рисовой водки на том же рынке, стараясь не встречаться взглядами с патрулями. Возвращаясь в трущобы, я несколько раз проверяла, не следят ли за мной. Встреча с Ли сделала меня параноиком. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался подозрительным, каждый шаг за спиной — угрозой. Лю Бо встретил меня, жадно ухватившись за бутыль. Он отхлебнул прямо из горлышка, закашлялся, и его глаза налились влагой, но прояснились. — Хорошо, — прохрипел он, пряча сокровище в свои лохмотья. — Теперь ключ. — Он порылся в груде тряпья и извлёк небольшой, почерневший от времени металлический стержень, похожий на гвоздь необычной формы с замысловатым навершием. — Это от задней двери в подвал. Дверь выглядит как глухая стена, но, если нажать на третий кирпич слева от дренажной решётки и вставить этот ключ в отверстие, которое откроется… она сдвинется. Но только в ночь полнолуния. Завтра как раз. Он передал мне ключ. Он был холодным и тяжёлым в руке. — А свиток? — напомнил я. — Сначала свиток, потом я веду тебя к двери, — упёрся он. — Я не дурак. Принесёшь свиток — покажу место. Там и обменяемся. Я подавила раздражение. Приходилось играть по его правилам. — Хорошо. Завтра ночью. Где встретимся? — Здесь, у моей «резиденции», — он усмехнулся, обнимая бутыль. — После полуночи. Не опаздывай. Я кивнула и ушла, чувствуя, как ключ жжёт карман. Теперь у нас был доступ, но путь был опасен и зависел от ненадёжного пьяницы. Нужен был план Б. И «Белая Змея в бамбуковой роще» могла им стать. По крайней мере, это было хоть какое-то действие, а не просто ожидание в номере под пристальным, неодобрительным взглядом Кэцзи. Я решила проверить убежище одна. Не сообщая ему. Пусть это будет моим собственным решением, моим риском. Если это ловушка — пострадаю только я. Если нет — мы получим возможное укрытие и, может, информацию. Район Старых Садов оказался на другой стороне города, ближе к восточной стене. Когда-то там были сады знати, но после какого-то пожара район пришёл в упадок, и его заселили бедняки, ремесленники и те, кто предпочитал оставаться в тени. Бамбуковая роща нашлась на окраине этого района — небольшой, но густой участок высокого, шелестящего на ветру бамбука, окружённый полуразрушенной стеной. Среди зелени виднелась крыша простого, но аккуратного чайного домика из тёмного дерева с вывеской, на которой была изображена белая змея, обвивающая стебель бамбука. Возле входа в рощу сидел старый нищий с пустой деревянной чашкой. Я бросила в неё медную монету. — «Белая Змея»? — тихо спросила я. Он поднял на меня мутные глаза, кивнул в сторону домика и тут же забыл о моём существовании, уставившись в свою чашку. Дорожка, усыпанная гравием, вела через рощу. Воздух здесь был чище, пахло влажной землёй и бамбуком. Тишину нарушал лишь шелест листьев и журчание маленького ручья, перегороженного декоративными камнями. Место дышало миром и уединением, что в условиях шумного, грязного Цзянъаня казалось нереальным, почти подозрительным. Я подошла к домику. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился лёгкий аромат дорогого чая и что-то ещё — сладковатый, успокаивающий запах благовоний. — Входите, — раздался мягкий, мелодичный женский голос. — Чай уже заваривается. Я отринула последние сомнения и вошла внутрь. Интерьер был простым, но изысканным. Низкие столики из тёмного дерева, циновки на полу, свитки с каллиграфией на стенах, в углу — маленький алтарь с статуэткой богини милосердия. В центре комнаты на циновке сидела женщина и разливала чай из глиняного чайника в две тонкие фарфоровые чашки. Это была Сюй Мэн. Она выглядела на тридцать с небольшим, но в её спокойных, тёмных глазах читалась мудрость, присущая гораздо более старшему возрасту. Её черты были утончёнными, а движения — плавными и точными. Волосы, убранные в простой, но элегантный узел, были цвета воронова крыла, без единого седого волоса. На ней было простое платье из серого шёлка, без украшений. Она излучала ауру безмятежности и полного контроля над ситуацией. — Садитесь, — сказала она, указывая на циновку напротив. — Вы пришли по рекомендации. Значит, вам нужен покой. Или нечто большее. Я села, сняв капюшон, но не выпуская из поля зрения выход и руки хозяйки. Она была опасна. Не физически, возможно, но той тихой, уверенной силой, что исходила от неё. — Меня зовут Сюй Мэн, — представилась она, пододвигая мне чашку. — Я хозяйка этого скромного заведения. А вы… позвольте угадать. Вы не просто усталая путница. Вы — тот, кого ищут. Я взяла чашку, но не пила. — И что же вы сделаете с этой информацией? Она улыбнулась, и её улыбка была печальной. — Ничего. Я не охотник. И не агент лорда. Я… собиратель историй. И иногда — поставщик тихих услуг для тех, кого мир решил загнать в угол. — Она отхлебнула из своей чашки. — Вы пришли сюда одни. Но вы не одни в городе. Ваш спутник… он очень стар. И очень голоден. Я чувствую его присутствие, даже отсюда. Как тревожный, низкий гул на краю восприятия. Ледяные пальцы сжали мне горло. Она знала. И не просто знала — чувствовала. — Не бойтесь, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Меня не интересуют награды. Меня интересует баланс. А ваш… спутник и вы — вы странное нарушение баланса. Два одиночества, связанные в один узел. Это интригует. — Что вы хотите? — спросила я прямо, усталая от игр и намёков. — Предложить сделку, — так же прямо ответила она, поставив чашку. — У меня есть доступ к информации, которая вам нужна. Часть архива клана охотников. Украденная, конечно. Не полная, но там могут быть сведения о природе демонов, о древних техниках запечатывания и… разделения душ. Сердце ёкнуло. Она говорила именно о том, что было нашей целью. — В обмен? — спросила я, уже зная, что цена будет высокой. — В обмен мне нужна помощь. Не моя. Моего сына. — Её голос дрогнул, и маска безмятежности на миг дала трещину, обнажив материнскую боль и страх. — Он… он болен. Проклят. Я не могу снять это проклятие сама. Оно слишком сложное, слишком… злобное. А ваш спутник… он знает о таких вещах. Он — сама суть тьмы и проклятий. Возможно, он сможет увидеть то, что не вижу я. И помочь. — Что с вашим сыном? — спросила я мягче. — Он молчит. Уже два года. Не произносит ни слова. Но он… рисует. — Она встала и жестом пригласила меня следовать за собой в заднюю комнату. Комната мальчика была маленькой, светлой, но атмосфера в ней была тяжёлой, гнетущей. На циновке сидел ребёнок лет семи-восьми, худой, бледный, с большими тёмными глазами, в которых не было ничего детского — лишь глубокая, бездонная пустота. Он не отреагировал на наше появление. Перед ним лежали листы грубой бумаги, и он безостановочно, с маниакальной сосредоточенностью, рисовал углём. Я подошла ближе и застыла в ужасе. На рисунках были сцены невообразимой жестокости. Истязания, пытки, расчленения. Люди с лицами, искажёнными болью, монстры, пожирающие друг друга, реки крови, горы из костей. Но самое страшное — это была не фантазия больного воображения. Это были детальные, почти технические зарисовки, будто мальчик видел эти сцены своими глазами или… кто-то показывал их ему изнутри. — Он рисует это каждый день, — прошептала Сюй Мэн, и в её голосе звучало отчаяние. — С утра до ночи. Не ест, не спит, пока не упадёт от изнеможения. Проклятие не даёт ему говорить. Оно… заставляет его видеть. Видеть самые тёмные, самые ужасные моменты, которые происходят где-то далеко. Он — зеркало для чужих страданий. Меня тошнило. Я вспомнила Сады, вспомнила казни, вспомнила страх и боль, которые я сама причиняла и видела. Но это… это было сконцентрированное, выверенное зло, переданное через невинного ребёнка. — Кто это сделал? — выдохнула я. — Маг крови, — с ненавистью произнесла Сюй Мэн. — Один из подчинённых лорда Цзинь Гуана. Я… я когда-то знала слишком много. Видела то, чего не должна была. Я сбежала, сменила имя, скрылась здесь. Но они нашли меня. Не чтобы убить. Чтобы наказать. Чтобы я смотрела, как мой сын сходит с ума от видений, которые они ему посылают. Это их предупреждение — молчи, или будет хуже. Лорд Цзинь Гуан. Снова он. Его щупальца проникали всюду, отравляя всё, к чему прикасались. — Вы хотите, чтобы Кэцзи… мой спутник… снял это проклятие? — Я хочу, чтобы он попытался. Он древний. Он понимает механику таких вещей. Я не прошу гарантий. Я прошу попытку. В обмен — свиток из архива охотников. И безопасное убежище здесь, на столько времени, сколько вам нужно. — Она смотрела на меня, и в её глазах горела последняя надежда. — Вы держите на поводке бурю. Я вижу связь между вами. Возможно, эта буря сможет сдуть и это чёрное облако с моего сына. Я не знала, что ответить. С одной стороны — шанс получить доступ к архивам и укрытие. С другой — риск для Кэцзи. Он и так был слаб. А магия крови была коварной, опасной штукой. — Мне нужно посоветоваться с ним, — сказала я наконец. — Конечно, — кивнула Сюй Мэн. — Приведите его. Только его. Пусть посмотрит. Пусть скажет, возможно ли это. Я не стану его трогать или пытаться поймать. Вы мне нужны живыми и способными помочь. Я согласилась. Мы договорились, что я вернусь с Кэцзи после заката. Уходя, я бросила последний взгляд на мальчика. Он поднял на меня глаза, и на миг в этой пустоте мелькнуло что-то — не осознание, а просто отражение. Отражение моего собственного ужаса и боли. Затем он снова опустил взгляд и продолжил рисовать очередную сцену пытки. Возвращаясь в «Пристань Трёх Ветров», я чувствовала себя разбитой. Мир, казалось, состоял из одних лишь страданий, насильно вливаемых в невинные сосуды. Сначала Шэн Ли, теперь этот мальчик. И везде — тень лорда Цзинь Гуана. Кэцзи был в своей комнате. Он сидел в темноте, но, когда я вошла, его глаза вспыхнули слабым зелёным светом, выхватив меня из мрака. — Ты ходила к «Белой Змее» одна, — констатировал он. В его голосе не было упрёка, лишь усталая констатация факта. — Да, — призналась я. — И это не ловушка. По крайней мере, не в привычном смысле. Я рассказала ему всё: про Сюй Мэн, про её сына, про проклятие мага крови, про её предложение. Он слушал молча, не прерывая. Когда я закончила, он долго сидел, уставившись в темноту. — Маг крови, — наконец произнёс он. — Да, их техники… изощрённые. Они не просто причиняют боль. Они вплетаются в саму ткань души, становятся её частью. Снять такое… крайне сложно. Особенно если прошло уже два года. — Но ты можешь попробовать? — спросила я, и в моём голосе прозвучала надежда, которую я сама не ожидала услышать. — Могу посмотреть, — осторожно сказал он. — Но, Линь Мэй, есть нюанс. Если это работа подчинённого Цзинь Гуана, то проклятие может быть не просто наказанием. Оно может быть… каналом. Антенной, как сказала бы Сюй Мэн. Через неё могут слушать. Или смотреть. Если я начну вмешиваться, они могут это почувствовать. — Значит, это риск. — Всё в этой игре — риск, — он встал, и его силуэт вытянулся в темноте. — Но этот риск может дать нам не только архив, но и информацию о самом лорде. Если проклятие связано с магом, а маг — с ним, то, изучая проклятие, я могу понять кое-что о том, кто его наложил. Об их методах, их силе. Это может быть полезно. — Так ты согласен пойти? — Договор есть договор, — сухо ответил он. — Мы ищем способы бороться с лордом. Это один из них. И кроме того… — он замолчал, будто подбирая слова. — …ребёнок. Невинный сосуд для чужих страданий. Это… отвратительно. Даже по моим меркам. В его словах прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человеческое чувство. Возможно, это было эхо одной из душ внутри него. Или же его собственная, древняя ненависть к подобным извращениям. Мы отправились в бамбуковую рощу после заката, когда городские шумы стихли, и только лягушки начинали свою ночную симфонию в каналах. Кэцзи шёл рядом со мной, приняв свой обычный облик — высокий, бледный, с тёмными глазами, в которых теперь не было маски аристократа, лишь глубокая, настороженная концентрация. Он был слабее, чем обычно, я чувствовала это по тому, как его аура, обычно плотная и давящая, теперь была приглушённой, словно он собрал всю силу внутрь, чтобы не излучать лишнего. Сюй Мэн ждала нас у входа в чайный домик. При виде Кэцзи её глаза слегка расширились, но она сохранила спокойствие, лишь почтительно склонила голову. — Добро пожаловать. Благодарю, что пришли. — Показывайте ребёнка, — коротко сказал Кэцзи, без предисловий. Он не стал заходить в дом, оставаясь на пороге, будто готовый в любой момент раствориться в тенях. Мы прошли в комнату мальчика. Он сидел на своём месте, но теперь не рисовал, а просто смотрел в стену, его руки лежали на коленях. Казалось, он был пустой оболочкой. Кэцзи вошёл и замер, изучая мальчика. Он не подходил ближе, а лишь смотрел, и его взгляд стал острым, аналитическим, каким бывает у учёного, рассматривающего редкий экземпляр. Я видела, как зрачки Кэцзи расширились, поглощая слабый свет комнаты, и в их глубине замерцали крошечные, зелёные искорки — признаки того, что он использует своё внутреннее зрение, видит не физическую оболочку, а энергетическую. Минута тянулась за минутой. Тишина была гнетущей. Сюй Мэн стояла, сцепив руки, её ногти впивались в ладони. Наконец Кэцзи медленно подошёл к мальчику и, не дотрагиваясь, провёл рукой в нескольких дюймах от его головы, как бы ощупывая невидимую ауру. Его лицо стало мрачным. — Это не просто проклятие, — тихо, но чётко произнёс он, и его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. — Это антенна. Через него кто-то слушает. И, возможно, смотрит. Проклятие вплетено в его ментальную оболочку так, что любая попытка грубо сорвать его разорвёт его разум на куски. Он станет овощем. Или умрёт. Сюй Мэн ахнула, прикрыв рот рукой. В её глазах блеснули слёзы. — Но… но есть способ? — выдохнула она. — Есть, — сказал Кэцзи, отводя руку. — Но не снять. Обмануть. Создать иллюзию, что проклятие выполнило свою задачу и ребёнок мёртв. Для этого нужно временно… заглушить его душу, создать вокруг неё барьер, который будет отражать и искажать сигнал, идущий через проклятие. Это сложно. И требует от меня значительных затрат энергии. Больше, чем у меня есть сейчас. — Что нужно? — спросила я, уже зная ответ. — Источник, — повернулся он ко мне. — Мощный выброс эмоций. Страх, боль, отчаяние. Такой, чтобы его хватило на создание и поддержание иллюзии. Или… — он посмотрел на Сюй Мэн, — …ваше согласие на то, чтобы я взял часть вашей жизненной силы. Не всю. Но достаточно, чтобы это ослабило вас на месяцы. Сюй Мэн не колебалась ни секунды. — Берите. Берите всё, что нужно. Только помогите ему. Кэцзи покачал головой. — Вашей силы может не хватить. Вам нужно будет жить, чтобы заботиться о нём после. Есть другой вариант. — Его взгляд снова вернулся ко мне, и в нём читалось нечто сложное. — Ты. Твоя связь со мной. Твоя собственная жизненная сила, подпитываемая твоими эмоциями, может стать катализатором. Но это будет больно. И опасно. Если что-то пойдёт не так, проклятие может перекинуться на тебя. Я посмотрела на мальчика, на его пустые глаза, в которых когда-то, должно быть, светилась жизнь. Я подумала о Шэн Ли, о его взгляде, полном любви и боли. О том, как невинные всегда становятся разменной монетой в играх сильных. — Что мне нужно делать? — спросила я. Кэцзи сжал губы, будто недовольный моей готовностью. — Быть рядом. Держать его за руку. А я… я войду в контакт с проклятием через тебя, используя нашу связь как проводник. Твои эмоции, твоя боль станут топливом для моей иллюзии. Ты должна будешь сосредоточиться на самом сильном, самом болезненном воспоминании. На том, что ты отдала в залог. Ты должна будешь снова пережить его, полностью, чтобы дать мне силу. Пережить последний взгляд Шэн Ли. Сознательно, по своей воле. Не как призрак памяти, а как острую, живую агонию. Мысль заставила меня содрогнуться. — Я согласна, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Хорошо, — кивнул Кэцзи, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — Тогда приготовимся. Нам нужно помещение без окон, с земляным полом. И соль. Много соли. И зеркала. Маленькие, но хотя бы три. Сюй Мэн кивнула и бросилась собирать необходимое. У неё в подвале, как выяснилось, была комната для хранения чая — без окон, с земляным полом. Мы спустились туда. Кэцзи велел насыпать на пол толстый круг из соли, внутрь которого положили мальчика. По краю круга расставили три маленьких зеркала в медных оправах, направив их друг на друга под странными углами. В центре круга, рядом с мальчиком, должно было лежать моё место. Пока Сюй Мэн хлопотала, Кэцзи отвёл меня в сторону. — Ты уверена? — спросил он тихо. — Это не похоже на бой. Это будет атака изнутри. Проклятие будет сопротивляться. Оно будет пытаться ударить по тебе, найти твои слабые места. А твои воспоминания… они станут дверью для него. — Я выдержу, — сказала я, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком. — Для него. И для нас. Он долго смотрел на меня, потом кивнул. — Тогда запомни: что бы ты ни видела, ни чувствовала — это иллюзия. Проклятие будет пытаться сломать тебя образами. Держись за реальность. За моё присутствие. Если станет невмоготу… крикни моё имя. Не то, что на договоре. Моё настоящее имя, которое знаю только я. Я скажу его тебе сейчас, и ты забудешь, пока не настанет момент крайней нужды. Оно придёт само. Он наклонился и прошептал мне на ухо звук, который не был словом, а скорее сочетанием шороха ветра, скрежета камней и тихого вздоха. Он отпечатался в памяти не смыслом, а ощущением — холодом, древностью, бесконечной печалью. — Теперь иди, ляг рядом с ним, — сказал Кэцзи, отступая. — И закрой глаза. Не открывай, пока я не скажу. Я вошла в круг соли, почувствовав, как её кристаллы хрустят под ногами. Легла рядом с мальчиком, взяла его холодную, безжизненную руку в свою. Он не отреагировал. Сюй Мэн стояла за кругом, её лицо было бледным как полотно, но она молчала, сжимая в руках амулет. Кэцзи встал у головы мальчика, по другую сторону от меня. Он поднял руки, и тени в подвале зашевелились, потянулись к нему, сплетаясь вокруг его рук и плеч. Воздух стал густым, тяжёлым, заряженным силой. Он начал тихо напевать что-то на древнем, забытом языке. Звуки были низкими, вибрирующими, они входили в резонанс с солью на полу, и та начала слабо светиться тусклым, серебристым светом. — Теперь, Линь Мэй, — прозвучал его голос прямо у меня в голове, — вспоминай. Я закрыла глаза и отпустила себя в память. И оно пришло. Не как картинка, а как полное погружение. Серое небо над плахой. Холодный ветер, несущий запах крови и страха. Толпа, затаившая дыхание. И он. Шэн Ли. Его лицо, обращённое ко мне. Его глаза — такие тёплые, такие живые, полные не страха, а… понимания. И любви. Незавершённой, оборванной, как струна. Его губы шевелятся, и я знаю, что он говорит: «Живи. Прощай. Люблю». Боль ударила с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Она была физической, рвала грудь изнутри, сжимала горло. Слёзы хлынули из закрытых глаз. Я снова переживала тот миг, ту беспомощность, ту ярость, то желание всё остановить, переписать, спасти. И в этот момент я почувствовала, как что-то чужое, скользкое и холодное, проникает в этот поток боли. Это было проклятие. Оно ухватилось за мою агонию, как пиявка, и начало тянуть из меня силу, питаться ею. Но Кэцзи был там. Я чувствовала его присутствие — тёмное, могучее, обёрнутое вокруг моей боли, как щит. Он направлял энергию, формировал из неё сложную, многослойную иллюзию — зеркальный лабиринт для сигнала проклятия. Но проклятие сопротивлялось. Оно атаковало образами. Перед моим внутренним взором поплыли картины, не мои, а те, что видел мальчик: пытки, истязания, крики. Они накладывались на моё воспоминание, искажали его. Шэн Ли на плахе стал кричать от боли, его тело покрылось ранами. Толпа завывала от восторга. А я стояла и смотрела, держа в руках окровавленный топор. «Это ты, — шептало проклятие голосом, похожим на скрежет ножей. — Ты причиняешь боль. Ты — палач. Ты — часть этого. Прими это. Отдайся этому». Я задыхалась, пытаясь отличить правду от лжи. Но боль была настоящей. И чувство вины — тоже. — Держись, — прорвался сквозь кошмар голос Кэцзи, но он звучал далеко, будто из-за толстого стекла. — Это не твоя правда. Это их правда. Не дай ей себя сломать! Я изо всех сил ухватилась за образ Шэн Ли таким, каким он был на самом деле — спокойным, любящим, прощающим. Я сосредоточилась на тепле его последнего взгляда, а не на холоде лезвия. И тут я почувствовала, как связь между мной и Кэцзи, та самая печать на запястье, вспыхнула жаром. Она стала якорем, тёплым, живым лучом в этом море холода и боли. Я инстинктивно потянулась к нему, мысленно, всем своим существом. И произошло нечто. Иллюзия, которую строил Кэцзи, вдруг обрела твёрдую опору. Моя боль, очищенная от искажений проклятия, стала чистым топливом. Я увидела, как вокруг безжизненной фигуры мальчика в реальном мире начинает формироваться призрачный кокон из теней и серебристого света соли. Внутри кокона его душа, крошечная, испуганная искорка, замирала, будто впадая в глубокий, непробудный сон. А проклятие, лишённое своего «приёмника», начало метаться, натыкаясь на зеркала, которые отражали его обратно, создавая иллюзию пустоты, небытия. Рёв несуществующего ветра наполнил подвал. Зеркала задрожали. Соль на полу вспыхнула ярче. Кэцзи стоял, вытянув руки, и его фигура дрожала от напряжения. По его лицу, шее, рукам поползли тёмные, извилистые линии — иероглифы древних проклятий, составлявшие часть его собственной сущности. Они светились зловещим багровым светом. Из его тени на миг вырвались, словно щупальца, сотни полупрозрачных, искажённых рук — души, томящиеся внутри него, откликнувшиеся на призыв могучей магии. Сюй Мэн вскрикнула от ужаса. Я же, всё ещё находясь в полусознательном состоянии, движимая инстинктом, протянула свою свободную руку и положила её ему на лоб, туда, где скрещивались тёмные линии. — Держись, — прошептала я сквозь стиснутые зубы, не зная, говорит ли он это мне, или я ему. В момент прикосновения печать на моём запястье вспыхнула ослепительно. По моей руке пробежала волна жара, а затем — леденящего холода. Но хаос вокруг стал утихать. Руки-тени втянулись обратно. Багровый свет проклятий потускнел. Кэцзи вздрогнул всем телом, но не отстранился. Его дыхание, ранее прерывистое, выровнялось. Зеркала перестали дрожать. Ветер стих. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кэцзи и моим собственным прерывистым всхлипыванием. Я открыла глаза. Мальчик лежал спокойно, его грудь равномерно поднималась и опускалась в глубоком, естественном сне. На его лице не было больше пустоты — лишь детская усталость. Рисунки вокруг него поблёкли, линии стали расплывчатыми, неясными. Проклятие не было снято. Но оно было обмануто, заглушено, изолировано. Антенна больше не передавала сигнал. Она была замкнута сама на себя в зеркальном лабиринте иллюзии. Кэцзи опустил руки и отшатнулся, едва не упав. Я вскочила, чтобы поддержать его, но он отстранился, опёршись о стену. Его лицо было пепельно-серым, и тёмные линии на коже медленно исчезали, оставляя после себя лишь бледные, едва заметные шрамы. — Готово, — выдохнул он. — Он будет спать долго. День, может быть два. Когда проснётся… он, возможно, будет способен говорить. Но воспоминания о том, что видел… они останутся. Шрамы на душе не исчезнут. Но, по крайней мере, новые картины ужаса приходить не будут. Сюй Мэн, рыдая, бросилась к сыну, обнимая его спящее тело. Потом подняла на нас глаза, полные слёз благодарности и чего-то ещё — благоговейного страха. — Спасибо, — прошептала она. — Я… я исполню своё обещание. Сейчас. Она вышла и через несколько минут вернулась с небольшим, но тяжёлым металлическим футляром. Внутри лежал старый, но хорошо сохранившийся свиток из плотной кожи. — Архив охотников. Точнее, часть его, касающаяся экспериментов по слиянию и разделению сущностей. Там могут быть ответы, которые вы ищете. Кэцзи взял футляр, кивнул. Он был слишком слаб, чтобы говорить. — Вам нужно остаться, отдохнуть, — сказала Сюй Мэн, видя его состояние. — Комнаты наверху к вашим услугам. Вы в безопасности здесь. По крайней мере, на какое-то время. Мы поднялись наверх. Кэцзи рухнул на циновку в одной из комнат и почти мгновенно провалился в сон, похожий на забытье. Его дыхание было поверхностным, лицо — покрытым холодным потом. Я сидела рядом, чувствуя странную опустошённость и одновременно — облегчение. Мы сделали это. Спасли ребёнка. Получили архив. Но цена была налицо. И не только его истощение. Когда я сняла перчатку, то увидела, что тёмный узор на запястье стал заметно темнее, почти чёрным, и теперь от него вверх по руке расходились тонкие, едва видимые линии, похожие на трещины. И он болел. Тупая, ноющая боль, напоминавшая о том, что связь между нами углублялась, становилась более физической, более опасной. Я смотрела на спящего Кэцзи, на его бледное, искажённое усталостью лицо, и вспоминала слова Сюй Мэн, сказанные мне на прощание, когда она провожала нас к комнате: «Ты держишь на поводке бурю. Поводок может порваться, или ты можешь обжечься до костей. Но пока ты держишь… в буре есть странная красота». Она была права. Буря в нём была ужасающей, древней, голодной. Но в тот момент, когда он боролся, чтобы спасти незнакомого ребёнка, используя мою боль как оружие против ещё большего зла, в этой буре был не только разрушительный порыв, но и нечто иное. Нечто, заставившее меня протянуть руку и коснуться его лба, нечто, заставившее его принять это прикосновение. Я потушила свет и устроилась рядом на другой циновке, прислушиваясь к его ровному, наконец-то спокойному дыханию. За окном шелестел бамбук, и в этой тишине, полной боли, усталости и новой, хрупкой надежды, я наконец позволила себе уснуть.