Часть 42. Ночь в бамбуковой роще

Мы провели в гроте у горячего источника два полных дня и три ночи. Время текло странно, замедленно, словно сама земля, подарившая нам это убежище, пыталась дать передышку. Жар от воды и холод от теневых швов на моём боку создавали свой собственный, причудливый баланс, в котором я медленно возвращалась к жизни. Боль из острого, режущего ножа превратилась в тупую, постоянную тяжесть, а потом и в едва ощутимое тянущее воспоминание. Швы, чёрные и блестящие, будто сделанные из лакированного шёлка, постепенно теряли свой неестественный лоск, сливаясь с кожей, становясь её частью. Они не болели. Они… напоминали. И не только о ране. Кэцзи — я не решалась снова называть его Цзи Фэном, видя, как он вздрагивал при этом звуке, — почти не спал. Он сидел у входа в грот, спиной ко мне, и наблюдал за лесом, спускавшимся по склону в долину. Иногда он исчезал на несколько часов, возвращаясь с кореньями, съедобными грибами или ловкой горной птицей, пойманной голыми руками. Он готовил еду на маленьком, почти бездымном костре, разведённом у самого выхода, чтобы дым рассеивался среди скал. Мы ели молча. Разговаривали мало. Но это молчание уже не было гнетущим или враждебным. Оно было… задумчивым. Каждый из нас переваривал не только пищу, но и ту катастрофическую близость, что обрушилась на нас на горной тропе. Новая связь висела между нами как невидимая паутина. Я чувствовала его присутствие не просто как физическую реальность, а как тихий гул на краю сознания. Иногда, когда ветер стихал и в гроте воцарялась полная тишина, мне казалось, я слышу отзвуки его мыслей — не слова, а обрывки ощущений: холод камня под рукой, вкус горного воздуха, мимолётную вспышку чего-то, похожего на беспокойство, когда он дольше обычного задерживался снаружи. А он, должно быть, чувствовал то же самое. Иногда он оборачивался, ещё до того, как я произносила его имя (не настоящее, а то, что было на договоре), будто улавливая мой немой вопрос. Его взгляд был пристальным, изучающим, но без прежней ледяной отстранённости. В нём читалось тяжёлое, не до конца осознанное понимание того, что между нами произошло нечто необратимое. На третий день я смогла встать и сделать несколько шагов, держась за стены грота. Слабость заливала ноги, голова кружилась, но это было движение. Жизнь. Он наблюдал за моими попытками, не предлагая помощи, но и не осуждая. Когда я, наконец, доплелась до источника и опустила руку в почти кипящую воду, он тихо сказал: — Ещё день. Твоё тело срослось, но дух… дух ещё дёргается, как раненое животное. Ему нужно успокоиться. Я кивнула, не споря. Он был прав. Ночью мне всё ещё снились кошмары: алые нити, пронзающие плоть, туман, полный безликих масок, и то чувство растворения, когда наши тени слились. Я просыпалась в холодном поту, и первым делом искала глазами его силуэт у входа. И он всегда был там. Сидел, поджав колени, и смотрел в ночь, будто охраняя не только вход, но и границы моего беспокойного сна. На четвёртый день мы решили двигаться дальше. Спускаться в долину, к подножию гор, где, по нашим расчётам, должна была начинаться дорога на восток. Я могла идти, хоть и медленно, опираясь на грубый посох, который он срезал и обтесал для меня. Он шёл впереди, прокладывая путь, время от времени останавливаясь и подавая знак рукой, когда тропа становилась особенно коварной. Мы не говорили о цели. О Городе Магов, о Зеркале Бездны. Эти слова висели в воздухе, но произносить их вслух казалось кощунством, как будто мы могли спугнуть хрупкое перемирие, установившееся, между нами, после битвы и исцеления. К вечеру мы вышли из зоны скал и карликовых сосен в настоящий лес — высокий, древний, с могучими стволами кедров и пихт, сквозь которые пробивался последний золотистый свет заката. Воздух здесь был другим — густым, влажным, пахнущим хвоей, прелой листвой и сырой землёй. А потом мы нашли её. Бамбуковую рощу. Она росла на склоне небольшого холма, омываемого с двух сторон ручьями. Высокие, тонкие стебли, цвета нефрита и слоновой кости, поднимались на десятки метров вверх, образуя сплошной шелестящий полог. Внутри рощи было сумеречно и тихо, лишь лёгкий ветерок перебирал листья, производя успокаивающий, похожий на дождь шёпот. Земля была устлана толстым слоем прошлогодних листьев и обломанных веточек, мягким и пружинистым под ногами. Это место дышало таким глубоким, древним миром, что боль в моём боку и остаточная дрожь в душе начали понемногу отступать. — Здесь, — просто сказал Кэцзи, и в его голосе впервые за много дней прозвучало нечто, отдалённо напоминающее облегчение. — Можно переночевать. Мы нашли небольшую поляну в самом центре рощи, где стволы расступались, образуя естественное убежище. Развели костёр — на этот раз побольше, так как густой бамбук скрывал свет и дым. Он принёс воду из ручья, я разложила остатки нашей скудной провизии. Мы поели, и наступила та самая странная, затишная ночь. Огонь трещал, отбрасывая на стволы бамбука длинные, пляшущие тени. Воздух был тёплым, почти летним. Где-то далеко пела невидимая птица — одинокая, печальная трель, повторявшаяся раз за разом. Мы сидели друг напротив друга, и сначала молчание было привычным, почти комфортным. Но потом он нарушил его, и не рассказом о древних духах, а вопросом о чём-то простом, почти бытовом. — Тот фонарик… в виде светлячка. Он у тебя ещё есть? Я удивилась. Вспомнила, что рассказывала ему об этом детском подарке отца. — Нет, — ответила я. — Он остался в усадьбе. Наверное, его выбросили или разграбили, когда клан пал. — Жаль, — сказал он задумчиво. — Карманная звезда… хорошая идея. — А цитра твоей сестры? — рискнула я спросить. — Что с ней стало? Он долго молчал, глядя на огонь. — Сгорела, — наконец произнёс он без эмоций. — Вместе со всем остальным. Дерево и струны обратились в пепел за считанные мгновения. Я помню звук — не мелодию, а треск. Как будто плакало само дерево. Я пожалела, что спросила. Но он, кажется, не обиделся. Он просто констатировал факт, один из миллионов обломков своего прошлого. Потом разговор пошёл сам собой. О пустяках. О том, какие грибы самые вкусные, если их правильно приготовить. О том, почему горный воздух такой чистый, и пахнет ли воздух на самом деле, или это всего лишь обоняние интерпретирует движение молекул. Он говорил об этом с той же учёной отстранённостью, с какой говорил о духах, и это было одновременно смешно и трогательно. Я рассказывала о том, как училась различать яды по вкусу и запаху, и как однажды чуть не отравилась, перепутав безвредную траву с опасной. Он усмехнулся — коротко, сухо, но это была настоящая усмешка. Костер догорал. Я подбросила последнюю охапку сухих бамбуковых листьев, и они вспыхнули ярко, осветив его лицо. Оно выглядело спокойным. Усталым, вечно усталым, но без привычного напряжения, без той маски вечной бдительности и боли. И тогда он сделал нечто. Он не сказал ни слова. Просто поднял руку и медленно, почти небрежно, провёл ею по воздуху перед собой. И тени вокруг нас — не его собственные тени, а обычные, отбрасываемые огнём, — ожили. Они отделились от стволов, от земли, и собрались в воздухе в центре поляны, над самым костром. Они сгустились, потемнели, и вдруг из этой темноты, как из ниоткуда, посыпались лепестки. Не настоящие, конечно. Иллюзия. Но какая! Лепестки вишни. Нежно-розовые, почти прозрачные, мерцающие в свете огня своим собственным, мягким сиянием. Они падали медленно, кружась в невидимом потоке воздуха, касались земли и исчезали, не оставляя следа. Их было сотни, тысячи. Они заполнили всё пространство поляны, этот тихий зелёный собор среди бамбука. Воздух наполнился тончайшим, едва уловимым ароматом — не вишни, а чего-то иного: печали, ностальгии, и странной, хрупкой красоты, которая существует лишь мгновение, чтобы потом исчезнуть навсегда. Я замерла, затаив дыхание. Это была магия, но не та, что убивает, не та, что обманывает или причиняет боль. Это была магия памяти. Магия тоски по чему-то, что было прекрасно и безвозвратно утрачено. — Ты… это видел? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от этого танца света и тени. — В прошлой жизни? — Видел, — так же тихо ответил он, его глаза были прикованы к падающим лепесткам. В них отражались розовые отсветы. — Весной, во внутреннем саду. Дерево было старым, очень старым. Его посадил ещё мой прадед. Каждый год оно цвело так буйно, что казалось — вот-вот сорвётся с земли и улетит в небо вместе со всеми этими лепестками. Я сидел под ним и читал стихи. Или просто смотрел. Думал, что эта красота будет длиться вечно. Что она — единственная правда в мире долга, интриг и условностей. — Он сделал паузу. — Я ошибался. Красота не длится вечно. Она мимолётна. Как и всё живое. Но, возможно, именно поэтому она так ценна. Лепестки падали, падали… и наконец последний из них коснулся земли и растаял. Тени вернулись на свои места. На поляне снова было только пламя костра, мы и тихий шелест бамбука. Я смотрела на него. На этого демона, коллекционера душ, древнее проклятие. На того, кто только что создал для меня, для нас, крошечный осколок потерянного рая. И что-то во мне, что долго было сковано льдом страха, ненависти, долга и боли, вдруг дрогнуло и расправило крылья. Я не думала. Думать было поздно. Я поднялась с места, превозмогая слабость и остатки боли, сделала два шага через потухшие лепестки иллюзии и опустилась на колени перед ним. Он смотрел на меня, его лицо было застывшей маской, но в глазах плескалось смятение, почти испуг. — Мэй… — начал он, но я не дала ему договорить. Я протянула руку и коснулась его щеки. Кожа была холодной, как всегда, но не мертвенно-холодной. В ней была жизнь. Пусть иная, древняя, исковерканная, но жизнь. Потом я наклонилась и поцеловала его. Это был не поцелуй страсти. Не поцелуй влюблённости. Это был поцелуй, полный горя — по всем нашим потерям, по всем сломанным судьбам. Горечи — от осознания того, во что мы превратились и во что превратил нас мир. И принятия — принятия этой тьмы в нём, этого голода, этих тысяч чужих голосов, этого древнего проклятия. Принятия его всего. Не Шэн Ли в нём. Его самого. Демона. Проклятого. Моего странного, неудобного, единственного союзника. Существо, которое только что плакало тенями по давно умершей вишне. Он замер. Совсем. Казалось, даже сердце (или то, что его заменяло) перестало биться. Потом его губы дрогнули под моими. И он ответил. Его поцелуй был… осторожным. Пугающе осторожным. Будто он боялся, что его губы, его сущность, его самость могут обжечь, отравить, разрушить. Он целовал меня с такой нежностью, на какую, казалось, не способно существо, питающееся душами. Его руки медленно поднялись, коснулись моих плеч, но не притянули, а просто легли, как бы проверяя реальность происходящего. И в этот момент, в самый центр этого странного, горько-сладкого поцелуя, я почувствовала это. Тишину. Вечный, тихий фон — голос Шэн Ли, его печаль, его любовь, его недоумение, всё то, что я всегда смутно чувствовала где-то на глубине связи с Кэцзи… оно смолкло. Не исчезло. Просто… отступило. Уступило место. Впервые за всё время, что я его знала (его? их?), внутри него было только его собственное сознание. Только его боль, его тоска, его… отклик на мой поцелуй. Мы разомкнули губы почти одновременно. Я отодвинулась, чтобы видеть его лицо. Его глаза были широко раскрыты, в них бушевала буря изумления, страха, надежды и чего-то такого тёплого и человеческого, что у меня перехватило дыхание. — Он… молчит, — прошептал Кэцзи, касаясь пальцами своих губ, будто проверяя, не сон ли это. — Шэн Ли. Его голос… он всегда был там. Фоном. Шёпотом. А сейчас… тишина. — Может, он просто… дал нам место? — предположила я, и мои собственные губы дрожали. Кэцзи покачал головой, не в силах найти объяснение. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько незащищённости, столько обнажённого чувства, что мне захотелось снова его обнять, прижать к себе, согреть это вечное одиночество. Но я не сделала этого. Просто сидела на коленях перед ним, и мы смотрели друг на друга в свете угасающего костра, слушая, как шелестит бамбук и как где-то вдалеке всё ещё поёт та одинокая птица. Мы переступили ещё одну черту. Самую страшную и самую прекрасную из всех. И не было пути назад. Только вперёд. В эту новую, немыслимую реальность, где палач целует демона, а демон отвечает ей с осторожностью, достойной хрустальной вазы, и где голос мёртвого поэта на миг умолкает, давая место чему-то новому, хрупкому и невероятно опасному. Но в этот миг опасность не имела значения. Имело значение только это: его холодные губы на моих, его дрожащие руки на моих плечах и тишина внутри него, которая говорила громче любых слов.