Часть 57. Жертва и гнев

Я взяла его руку. Его пальцы, холодные и сильные, сомкнулись вокруг моих, и мир вокруг нас взорвался в последний раз — не звуком, а немым, ослепительным всполохом чистой энергии. То, что осталось от отца — не душа, не тело, а сам акт его последней, добровольной жертвы — сдетонировало, встретившись с поглощающей силой лорда и разрушительной яростью Кэцзи. Это была не магия в привычном смысле. Это был взрыв воли. Взрыв отказа. Отказа от пытки, от рабства, от самой возможности быть инструментом. Золотистое сияние его освобождения столкнулось с багровым вампиризмом кругов и чёрной пустотой демонической сущности. И все эти силы, на мгновение сжатые в одной точке, рванули наружу. Стены круглой комнаты не обрушились. Они испарились. Камень не рассыпался на куски — он превратился в мелкую, горячую пыль, которая взметнулась вверх, увлекаемая волной невидимого удара. Свечи погасли, но не от ветра — их пламя было поглощено, втянуто в эту аномалию, оставив после себя лишь едкий запах гари. Магические круги на полу вспыхнули ослепительным белым светом и потухли навсегда, выжженные, стёртые. Ударная волна подхватила нас, как щепки. Я чувствовала, как кости трещат, как лёгкие сжимаются, пытаясь вдохнуть воздух, которого больше не было — его вытеснила чистая сила. Мы с Кэцзи, всё ещё сцепившись руками, понеслись назад, в чёрный провал коридора, из которого я пришла. Свет, тьма, багровые вспышки — всё смешалось в калейдоскоп бессмысленного, оглушающего хаоса. И сквозь этот хаос, сквозь боль и шум в ушах, я услышала — нет, почувствовала — последний отголосок. Не голос. Не образ. Ощущение. Лёгкое, как прикосновение пушинки, и одновременно тяжёлое, как целый мир. Оно коснулось моего сознания всего на миг, оставив после себя не слова, а суть: Свобода. Гордость. Любовь. Беги. И исчезло. Потом был удар. Жёсткий, безжалостный. Мы врезались во что-то твёрдое — в стену коридора, кажется. Воздух с силой вырвался из моих лёгких. Мир на мгновение погрузился в тишину и черноту, пронизанную лишь звёздами боли. Я пришла в себя от резкого, пронзительного холода. Холода, который шёл не снаружи, а изнутри. Из места, где в нашей связи с Кэцзи тлела спасённая искра отца. Теперь это место было пустым. Совершенно, абсолютно пустым. Не холодом утраты — он придёт позже. А холодом отсутствия. Как в комнате, из которой вынесли всё, даже воздух. Я лежала на груде тёплого ещё щебня и пыли. Надо мной зиял огромный пролом в сводах, открывая вид на ночное небо, затянутое дымом и оранжевыми отсветами пожаров. Вокруг валялись обломки камня, куски дерева, обгоревшие лоскутья тканей. Ветер, врывавшийся сквозь пролом, выл заунывной, потерянной песней. Я попыталась пошевелиться. Всё тело отозвалось пронзительной болью — рёбра, плечо, колено. Но кости, кажется, были целы. Я подняла голову. Кэцзи лежал в нескольких шагах от меня, на спине. Он был в своей человеческой форме, но она казалась… хрупкой. Бледное лицо было испачкано сажей и пылью, глаза закрыты. Одежда порвана в нескольких местах, и из порезов сочилась не кровь, а что-то тёмное, похожее на густой дым, который тут же растворялся в воздухе. Он не двигался. Паника, острая и слепая, ударила мне в грудь. Я отползла, потом встала на колени, превозмогая боль, и подползла к нему. — Кэцзи! — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Кэцзи, слышишь? Я потрясла его за плечо. Его кожа была холодной, как мрамор. Но под пальцами я почувствовала слабое, едва уловимое движение — дыхание? Или просто вибрацию той силы, что ещё бушевала в нём? Его веки дрогнули. Он открыл глаза. И я отшатнулась. Они были не зелёными. И не чёрными. Они были цвета тлеющих углей — тёмно-красными, с золотистыми искрами внутри. В них не было ни ярости, ни боли, ни даже привычной отстранённости. Была пустота. Такая же, как у отца в его последние мгновения под контролем. Но не пассивная. Голодная. Он смотрел на меня, но, казалось, видел не меня, а что-то за мной, во мне, какую-то энергию, которую жаждал поглотить. — Кэцзи? — снова позвала я, уже тише, с опаской. Он медленно повернул голову. Его движения были механическими, лишёнными обычной, хищной грации. Он уставился на моё запястье. На узор, который сейчас был не тёплым, а горячим, почти обжигающим, пульсирующим нерегулярными вспышками. — Горит… — прошипел он, и его голос был множественным, наложенным сам на себя, как эхо в пустой пещере. — Тлеет… надо… потушить… забрать… Он протянул руку. Его пальцы вытянулись, стали тоньше, острее, превращаясь в подобие когтей. Я отпрянула. Это был не он. Вернее, это была та его часть, что осталась без противовеса. Демон, сытый болью и гневом, но всё ещё голодный, лишившийся на мгновение того хрупкого баланса, что удерживал его от полного поглощения всего вокруг. Баланса, который отчасти держался на связи с искрой отца. Теперь её не было. — Кэцзи, нет! — крикнула я, но он уже не слушал. Его когтистая рука рванулась к моему запястью, чтобы вцепиться в источник этого «горения», этой боли, которая, должно быть, казалась ему пищей или угрозой. Я инстинктивно рванулась в сторону. Его когти лишь чиркнули по коже, оставив тонкие, жгущие полосы. Боль пронзила руку, но она же вернула мне ясность. Он был не в себе. И я не могла с ним драться. Я не смогла бы победить. Да и не хотела. Я откатилась, поднялась на ноги, шатаясь. Он медленно поднимался с земли, его движения были неестественно плавными, как у марионетки. Его тени, обычно послушные, сейчас клубились вокруг него беспорядочно, срываясь и разлетаясь в разные стороны, как щупальца раненого спрута. — Забрать… тишину… — бормотал он, и в его голосе сквозила детская, жуткая растерянность. — Шумно… всё шумит… его нет… чтобы заглушить… «Его» — это отца. Отец, его искра, была для него не просто заложником или долгом. Она была… якорем. Громоотводом для той боли, что он нёс в себе. Теперь якорь сорвало. И внутренний шторм захлёстывал его. Я стояла, тяжело дыша, глядя на это существо, которое секунду назад было моим союзником, а теперь смотрело на меня как на источник шума, который нужно заглушить. И я поняла, что делать. Не сражаться. Не убегать. То, что сработало в комнате. Связь. Я закрыла глаза, отгородившись от жуткого зрелища, от боли в теле, от воя ветра в руинах. Я сфокусировалась на узоре на запястье. На том, что от него осталось. Он горел от потери, от разрыва. Но он всё ещё был связью. Ниточкой, протянутой между нами. И по этой ниточке можно было передать не только боль. Я вспомнила не его — демона. Я вспомнила его — того, кто сомневался в пещере. Кто учил меня сигналам у костра. Кто взял на себя муки отца. Кто сказал «Держись» в Каньоне Шёпотов. Я собрала все эти образы, все эти чувства — нежность, доверие, странную, новорождённую надежду — и вложила их в пульсацию узора. Я послала это в него. Не как просьбу. Как напоминание. Как крик: «Вернись! Это же ты!» И я открыла глаза. Он замер. Его когтистая рука, уже занесённая для нового удара, остановилась в воздухе. Глаза-тлеющие угли сузились, в них мелькнула борьба. Он покачался, как пьяный. — М… Мэй? — его голос снова стал одиночным, сбитым с толку, полным боли. Но это был его голос. — Да, — выдохнула я, шагнув вперёд, не обращая внимания на опасность. — Это я. А это ты. Вспомни. Он схватился за голову, застонал. Его тени рванулись внутрь, обвивая его самого, будто пытаясь сдержать, сжать. — Больно… — простонал он. — Пусто… и шумно… всё кричит… — Я знаю, — сказала я мягче, подходя ещё ближе. Теперь я была в шаге от него. — Он ушёл. Но мы остались. Ты и я. И наша цель ещё не достигнута. Он поднял на меня глаза. В них уже не было голодной пустоты. Была мука. Невыносимая, знакомая мука потери и осознания того, что он едва не сделал. — Я… я чуть не… — он не договорил, с ужасом глядя на свои руки, которые медленно возвращались к нормальной форме. — Но не сделал, — закончила я за него. — Потому что ты сильнее этого. Потому что мы сильнее. Сверху, через пролом, донёсся новый звук — не рёв разрушения, а организованный шум. Крики команд. Лязг оружия. Голоса солдат. Дворцовая стража. Или маги лорда, оправившиеся от хаоса. Они приближались. Кэцзи услышал это. Его тело напряглось, в глазах вспыхнула знакомая, собранная ярость. Он резко выпрямился, отряхнулся, его черты заострились, приняв привычное выражение холодной концентрации. Демон отступил, уступив место солдату, воину, который знал, что битва ещё не окончена. — Они идут, — сказал он, его голос снова был низким и контролируемым. — Много. Сверху и, наверное, по коридорам. Мы в ловушке. Я огляделась. Комната-колодец была разрушена, но коридор, через который я пришла, частично уцелел. Однако из его глубины уже доносились шаги. Выход через пролом наверх вёл прямиком к страже. — Что делать? — спросила я, но уже не с отчаянием, а с тем же холодным расчётом, что читался в его глазах. Он посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки, потом разжал. Тени у его ног зашевелились, но теперь уже упорядоченно, готовые к действию. — Они думают, что мы ранены, дезориентированы, — сказал он. — И что лорд, скорее всего, мёртв или исчез. Они будут осторожны. Попытаются взять живыми. Особенно тебя. Это даёт нам преимущество. — Какое? — Элемент неожиданности, — в его глазах мелькнула искра того самого, знакомого безрассудства. — Они ждут, что мы будем прятаться или прорываться наверх. Так давай сделаем наоборот. Он указал на груду обломков в том месте, где раньше была стена, противоположная входу в коридор. За ней должен был быть каменный массив, фундамент. — Туда? — не поняла я. — Это тупик. — Для них — да, — он подошёл к груде и положил ладонь на крупный камень. Камень под его пальцами покрылся инеем и с тихим треском рассыпался в мелкую крошку. — Для меня — нет. Дворец старый. Здесь должны быть пустоты. Старые водостоки, вентиляционные шахты, забытые кладовые. Я могу… почувствовать их. Проложить путь. Но мне нужно время. И тишина. Он посмотрел на меня. И я поняла. — Тебе нужно прикрытие, — сказала я. — Чтобы задержать их у входа. Он кивнул. — Ненадолго. Пятнадцать минут. Но это будет опасно. Их будет много. И среди них могут быть маги. Я выдохнула. Боль в теле, пустота в груди — всё это отступило, уступив место ровному, холодному спокойствию солдата, принявшего боевую задачу. Я потянулась к поясу, но оружия там не было. Тогда я наклонилась, порылась в обломках и нашла обломок железного прута от какого-то кронштейна. Он был тяжёлым, неровным, с острым сломанным концом. Примитивно, но лучше, чем ничего. — Пятнадцать минут, — сказала я, взяв прут в руку. — Но потом — сигнал. Наша связь. Ты скажешь, когда путь будет готов. Он снова кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, что могло быть уважением. Или чем-то более глубоким. — Будь осторожна, — сказал он тихо. — Не геройствуй. Держись в узком месте. Не дай им окружить. — Не собираюсь, — я повернулась и пошла к входу в полуразрушенный коридор, откуда уже явственно слышались голоса и скрежет доспехов. — Мэй, — он позвал меня снова. Я обернулась. Он стоял у груды камней, его фигура была скрыта клубящейся пылью и сгущающимися тенями. — Спасибо. За то, что… вернула. Я не ответила. Просто кивнула и шагнула в полумрак коридора, навстречу надвигающейся угрозе. Боль и потеря будут ждать своего часа. Сейчас было время гнева. Гнева за отца. За себя. За всё, что у нас отняли. И за то будущее, которое мы ещё должны были отвоевать. Я выбрала позицию — изгиб коридора, за которым он расширялся. Отсюда я могла видеть подход и контролировать узкое пространство. Я прижалась к холодной стене, сжимая в потной ладони холодный железный прут, и стала ждать. Сердце билось ровно и сильно. В ушах стоял лёгкий звон после взрыва, но разум был ясен, как горное озеро на рассвете. Первая тень появилась в дальнем конце коридора. Затем вторая. Стражи. В полном доспехе, с алебардами наготове. Они двигались медленно, осторожно, прикрываясь большими щитами. Я сделала глубокий вдох. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут. И приготовилась встретить их гневом, который был теперь моим единственным щитом и оружием.