Часть 62. Язык ран

Тишина катакомб была не природной, а вымученной, выстраданной — словно сам камень затаил дыхание, прислушиваясь к нашему немому диалогу. Мы пролежали так, не двигаясь, несколько часов, а может, и целые сутки — в подземелье не было никаких ориентиров, кроме мерного падения восковых слёз со свечи, которую Кэцзи зажёг снова, едва рассвело где-то наверху, в мире, который перестал быть нашим. Я дремала урывками, каждый раз проваливаясь в короткие, яркие кошмары, где лица чужих мёртвых смешивались с лицом отца, а холод рук Кэцзи превращался в оковы льда. Просыпалась от собственного стона, хватала воздух и тут же замирала, стараясь не выдать, что жива. Он сидел в своём углу, неподвижный, как изваяние, но я знала — он не спал. Его бдение было тяжёлым, настороженным. Он слушал. Слушал тишину, слушал моё дыхание, слушал, может, эхо тех душ, что теперь навсегда поселились в нас обоих. Силы возвращались медленно, словно нехотя. Боль в рёбрах притихла, превратившись в глухую, привычную ноющую тяжесть. Пустота внутри по-прежнему зияла, но её края, казалось, немного притупились — не заросли, нет, просто я научилась не смотреть прямо в эту бездну. Я приподнялась на локте, оглядывая наше убежище при тусклом свете свечи. Кэцзи не повернул головы, но я почувствовала, как его внимание сфокусировалось на мне. — Есть хочешь? — спросил он без предисловий, голос всё ещё хриплый, но уже более привычный, лишённый той леденящей отстранённости. Я кивнула, хотя голода не чувствовала — лишь тошнотворную слабость. Он поднялся, движения его были немного скованными, но уверенными. Он достал из одного из керамических сосудов плоскую лепёшку и полоску вяленого мяса, принёс мне, положил рядом на циновку, потом отлил воды из бочонка в глиняную кружку. Всё делал молча, методично, избегая моего взгляда. Его собственную порцию он взял и вернулся в свой угол, начал есть маленькими, размеренными кусочками, как будто выполнял необходимую, но неприятную процедуру. Я откусила от лепёшки. Она была твёрдой, безвкусной, но жевать её оказалось медитацией — простой физический акт, отвлекающий от хаоса внутри. Я запила водой, ощутив, как влага оживляет пересохшее горло. — Как ты нашёл это место? — спросила я наконец, нарушая гулкую тишину. — Метки Шань, — коротко ответил он, не отрываясь от еды. — Она говорила о «последнем убежище». Описала знаки. Я их помнил. — Она… знала, что так выйдет? — Она готовилась к худшему. Всегда. — Он отложил остатки еды и посмотрел на меня прямо. Его глаза в свете свечи казались просто очень тёмными, без зелёного отблеска, но в их глубине плавало что-то новое — не страх, не ярость, а глубокая, уставшая сосредоточенность. — Она придёт. Когда убедится, что за ней не следят, и что здесь безопасно. Ей нужно будет отчитаться о последствиях. И дать нам информацию. — Какую? — Ту, ради которой мы всё это затеяли, — он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. — Что теперь с империей. Кто у власти. Кто ищет нас. И зачем. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Мы обменялись долгим взглядом, и в нём было всё — память о боли, о доверии, о том, как близко мы подошли к краю. И понимание, что край этот был только началом. Шань пришла на вторые, а может, на третьи сутки. Я дремала, когда Кэцзи резко поднял голову, его тело напряглось, как у хищника, учуявшего запах. Он метнулся к входу, прильнул ухом к каменной плите, потом кивнул мне — не опасность. Сдвинул плиту с лёгким скрежетом, который в тишине катакомб прозвучал как раскат грома. В проёме, окутанная предрассветным серым сумраком и запахом сырой земли, стояла она. Невысокая, плотно сбитая, в тёмном, практичном плаще и высоких сапогах. В одной руке — небольшой холщовый мешок, в другой — короткий арбалет, взведённый, но направленный в землю. Её лицо, скуластое и жёсткое, было бесстрастным, но глаза, острые, как у горной орлицы, оценивающе скользнули сначала по Кэцзи, потом по мне, лежащей на циновке. В них мелькнуло что-то — не сочувствие, а скорее… профессиональная оценка ущерба. — Живы, — констатировала она, шагнув внутрь и позволив Кэцзи задвинуть плиту на место. — Удивительно. Учитывая масштаб разрушений в Западном крыле и тот адский энергетический выброс, что почувствовал полгорода. Её голос был низким, резким, без эмоциональных вибраций. Она поставила мешок на пол, прислонила арбалет к стене и сняла плащ, отряхнув с него пыль и травинки. Под плащом — такая же практичная тёмная одежда, ремни с карманами и ножнами. Она была воплощённой функциональностью, и от этого становилось чуть спокойнее — в её мире не было места панике или неопределённости. — Что там, наверху? — спросил Кэцзи, вернувшись на своё место, но не садясь, оставаясь настороже. Шань вздохнула, достала из мешка плоский бурдюк с вином, два пакета, завёрнутые в банановые листья, и небольшую кожаную аптечку. — Хаос. Но уже структурированный. — Она развернула один пакет — внутри оказались рисовые колобки с начинкой, ещё тёплые. Пахло обжаренным кунжутом и свининой. Истинно земной, ошеломляюще нормальный запах среди этого каменного подземелья и наших личных апокалипсисов. — Дворец в панике, но не разрушен. Западное крыло обрушилось частично, несколько коридоров и та самая комната с контуром. Официальная версия: «нападение демонических сил извне и героическое самопожертвование мага-экзорциста Кэцзи для их сдерживания». Тело «героя», разумеется, не нашли — только следы тёмной энергии и пепел. Очень удобно. Она протянула мне колобок. Я взяла его дрожащими пальцами, вдруг осознав, как я оголодала. Настоящая еда. Не сухари, не вяленое мясо. — А лорд? — спросила я, прежде чем откусить. Шань налила вина в две небольшие чаши из бурдюка, одну протянула Кэцзи. Он после секундного колебания принял. — Лорд Цзинь Гуан, — произнесла она имя с лёгким, ядовитым ударением, — воспользовался ситуацией блестяще. Объявил чрезвычайное положение, взял под свой прямой контроль дворцовую стражу и остатки магического корпуса. Распустил слухи о том, что «демон» (то есть ты, — она кивнула в сторону Кэцзи) — не уничтожен, а лишь ранен и скрывается, готовясь к новой атаке. Он — единственный, кто обладает «знанием и силой» противостоять этой угрозе. Совет старейшин, напуганный до усрачки, проглотил это, не поперхнувшись. Он теперь не просто первый советник. Он регент. Фактически — император, пока молодой наследник «не достигнет зрелости и не оправится от шока». — Молодой наследник, — прошипел Кэцзи, — которого он, скорее всего, и отравил, чтобы ввести тот самый «шок». — Вероятно. Но доказательств нет. Зато есть враг у ворот. Или под полом. — Шань отпила вина, её лицо оставалось непроницаемым. — Теперь он ищет вас с утроенной, нет, удесятерённой яростью. Но цель изменилась. Мы оба замерли, глядя на неё. — Раньше он хотел подчинить тебя, Кэцзи. Сделать орудием. Теперь… — она сделала паузу, её взгляд стал холодным, как сталь. — Теперь он хочет твоё сердце. В буквальном, магическом смысле. — Что? — вырвалось у меня. — После того как система рухнула, а ты вобрал в себя остатки её энергии, твоя сущность… кристаллизовалась. Вернее, её ядро. Клубок душ, который ты носишь в себе, под воздействием такого чудовищного стресса и такого количества чужой силы, должен был сжаться, уплотниться. Образовать нечто вроде магического артефакта. Источника силы. Бездонного, если суметь к нему подключиться. — Она смотрела на Кэцзи, и в её глазах не было ни жалости, ни страха. Только факты. — Он хочет его вырезать. Физически или магически — не знаю. И использовать как вечный двигатель для собственного… возвышения. Бессмертия, вероятно. Тишина в пещере стала абсолютной. Даже моё дыхание замерло. Я смотрела на Кэцзи. Он сидел, опустив глаза, его лицо было каменной маской, но я видела, как дрогнул мускул на его скуле. Он не выглядел удивлённым. Скорее… подтверждённым в самых худших догадках. — Как он узнал? — спросил он наконец, тихо. — У него остались фрагменты системы. Следы. Связи. Он лучший маг империи, как ни крути. Он почувствовал изменение в тебе. И понял потенциал. Ты из угрозы превратился для него в… клад. — Шань откусила от своего колобка, жевала методично, не отрывая от нас взгляда. — Теперь у него мотивация не просто поймать. Поймать и аккуратно разобрать на запчасти. Тебя, — она повернулась ко мне, — он, скорее всего, убьёт. Как ненужный придаток, связь с которым мешает чистому доступу к источнику. Или, если захочет быть особенно изощрённым, попытается использовать как рычаг. Но учитывая его новую цель… шансов у тебя мало. Её слова падали, как удары молота, раскалывая хрупкое спокойствие, что мы с таким трудом начали выстраивать. Не страх накатил на меня первым. Ярость. Белая, холодная ярость. После всего, что он сделал с отцом, с нами, со всеми этими душами… он ещё и это? Превратить ту боль, которую Кэцзи нёс в себе, которую мы едва не поглотили, в топливо для своей бесконечной, уродливой жизни? — Нет, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но с такой ледяной чёткостью, что оба они посмотрели на меня. — Этого не будет. — Очевидно, — сухо парировала Шань. — Поэтому вы здесь, а не в его лаборатории. Но одного «не будет» мало. Нужен план. И силы. А с силами, как я вижу, проблемы. Она снова оценивающе оглядела нас. Меня — исхудавшую, в лохмотьях, с тёмными кругами под глазами и руками, которые всё ещё дрожали. Кэцзи — бледного, с тенью прежней мощи, но также с пустотой за спиной, где раньше клубились тени. — Вы оба на нуле, — констатировала она. — Физически, магически, морально. Он вас сожрёт, как щенков, если выйдете сейчас. Вам нужно время. И… специализированная помощь. Она открыла аптечку. Внутри лежали склянки с мазями, пучки засушенных трав, свёрнутые в трубочку листы с рецептами. А ещё — несколько тонких игл и моток шелковых нитей странного, перламутрового оттенка. — Это не просто лекарства, — сказала Шань, следуя за моим взглядом. — Это то, что поможет залатать не только тела, но и… разрывы на аурическом уровне. После того что вы пережили, ваши энергетические тела похожи на решето. Особенно твоё, — она ткнула пальцем в мою сторону. — Ты пропустила через себя целое чистилище. Это оставляет следы. Если их не зашить, ты будешь светиться для любого мага, как маяк в ночи. И будешь притягивать к себе всякую… нечисть. Остаточные эманации страдания. Она встала, подошла ко мне. — Разденься до пояса. И не смущайся, я видала и не такое. Я послушно, почти автоматически, скинула лохмотья рубахи. Воздух пещеры, прохладный и сырой, обжёг кожу. Шань осмотрела меня беглым, профессиональным взглядом, её пальцы коснулись нескольких точек на спине, на груди, возле ключиц. Там, где она касалась, возникало странное ощущение — не боли, а лёгкого покалывания, будто засыпала конечность. — Да, — пробормотала она. — Разрывы. Тонкие, но много. И связь… — Она обернулась к Кэцзи. — Покажи запястье. Он, не говоря ни слова, протянул руку. Шань взяла её, её пальцы легли поверх узора. Я почувствовала слабый, знакомый толчок по связи — не боль, а что-то вроде вибрации настройки. — Интересно, — прошипела Шань. — Связь жива. Даже усилилась после… всего. Но она теперь не только между вами. Она… прошила вас насквозь. Вы обмениваетесь не только мыслями или силой. Вы обмениваетесь состоянием. Болью. Усталостью. Страхом. — Она отпустила его руку и посмотрела на нас по очереди, и в её взгляде впервые появилось что-то, кроме холодной оценки. Что-то похожее на… озабоченность. — Вы с ним теперь как сиамские близнецы, сросшиеся не телами, а ранами. Одно энергетическое тело на двоих. Это даёт силу — вы можете поддерживать друг друга на уровне, недоступном другим. Но это и смертельная ловушка. — Почему? — спросила я, натягивая обратно рубаху, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Потому что чтобы вылечить одного, нужно лечить обоих. Потому что если один умрёт, второй, скорее всего, последует за ним — связь разорвёт его душу. И потому что… — она заколебалась, что было для неё крайне нехарактерно, — ...потому что если вы захотите когда-нибудь разделить то, что в нём сидит — демона, Шэн Ли, всех остальных… вам, возможно, придётся разделить что-то и в себе. Вы к этому готовы? Её вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неумолимый, как приговор. Я посмотрела на Кэцзи. Он смотрел на Шань, лицо его было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Он понял. Понял раньше меня. — Что ты предлагаешь? — спросил он, и его голос был тихим, но сдавленным. — Сначала — лечение. Я зашью дыры в её ауре, подберу травы, которые укрепят ваш общий контур. Вы должны восстановить базовый уровень. Потом — информация. У меня есть доступ к архивам. К тем, что не тронул лорд. Мы должны узнать всё, что можно, о природе таких связей, о разделении сложных сущностей, о Зеркале Бездны. — Она вздохнула. — А потом… потом вы должны решить. Будете ли вы бежать и прятаться вечно, зная, что он всегда будет на шаг позади, жаждущий твоего сердца. Или… найдёте способ драться. И победить. — Драться, — сказала я немедленно, даже не подумав. — Мы будем драться. Шань кивнула, как будто ожидала этого. — Тогда начнём с малого. Ложись. Это будет неприятно. Последующие часы слились в одно долгое, мучительное, но очищающее испытание. Шань оказалась виртуозом в своём деле. Иглы, смоченные в какой-то пахучей настойке, входили в кожу в особых точках, не причиняя сильной боли, но вызывая странное, глубокое жжение, будто что-то прижигали изнутри. Шёлковые нити, которые она вплетала в эти места особыми стежками, светились тусклым перламутром, растворяясь под кожей, оставляя лишь лёгкое ощущение стянутости. Она говорила мало, объясняя только необходимое: «Здесь был разрыв. Сейчас стяну. Дыши глубже. Чувствуешь, как энергия начинает течь ровнее?» И я чувствовала. По мере её работы туман в голове начал рассеиваться. Дрожь в руках утихла. Даже пустота внутри, та, что оставил после себя отец, казалось, обрела чёткие границы — не заполнилась, нет, но перестала расползаться, заражая всё вокруг. Это было похоже на то, как после долгой лихорадки наконец снижается температура и мир обретает контуры. Пока она работала надо мной, Кэцзи сидел в своём углу, наблюдая. Он не вмешивался, но я чувствовала, как его внимание приковано к каждому движению её рук, как он отслеживает малейшие изменения в моём состоянии через нашу связь. Он был настороже, но в его напряжении не было прежней, дикой готовности к атаке. Была сосредоточенность. Забота. Та самая, что заставила его рисовать цветок на пыли. Когда Шань закончила, я почувствовала себя… целее. Не здоровой. Не сильной. Но не разваливающейся на части. Я села, поблагодарила её кивком. Она кивнула в ответ, убирая иглы. — Теперь твоя очередь, — сказала она Кэцзи. — Сними рубаху. Он замешкался, лишь на долю секунды. Потом безмолвно стянул свою тёмную, разорванную рубаху. Его тело было бледным, почти белым в свете свечи, исчерченным старыми шрамами и свежими, едва затянувшимися царапинами. Но это были не просто шрамы. На его груди, чуть левее сердца, тускло светилось что-то — неясное, расплывчатое пятно, похожее на сгусток теней и серого света. Оно пульсировало в такт его дыханию, слабо, но заметно. Шань присвистнула. — Вот оно. Ядро. Кристаллизовавшийся узел. — Она не стала касаться его, лишь внимательно изучила. — Оно нестабильно. Энергия просачивается. Именно это, я думаю, он и чувствует. — Она посмотрела на его лицо. — Болит? — Постоянно, — тихо ответил Кэцзи. — Но это не физическая боль. Это… голос. Множество голосов. Приглушённых после всего, что было, но всё ещё звучащих. Шань кивнула, достала другие травы, другие мази. — Я не смогу убрать это. Это часть тебя. Но могу попытаться стабилизировать оболочку. Укрепить границы, чтобы меньше «светиться». И чтобы тебе было… чуть тише внутри. Она приступила к работе над ним. Его лечение было другим. Она не использовала иглы, а втирала мази в определённые точки на его спине и руках, наносила сложные символы углём, смешанным с какой-то блестящей пыльцой. Он сидел с закрытыми глазами, его лицо оставалось неподвижным, но я видела, как постепенно расслабляются мышцы на его плечах, как чуть-чуть разглаживается складка между бровей. Тишина в пещере наполнилась лишь звуком её движений и нашим дыханием. Когда она закончила, свеча почти догорела. Шань зажгла новую из своих запасов. Свет смягчился, стал теплее. — На этом мои умения кончаются, — сказала она, убирая аптечку. — Физически вы на пути к восстановлению. Аурически — стабилизированы, но уязвимы. Дальше — информация и решения. — Она вытащила из мешка несколько тонких, аккуратно свёрнутых свитков и небольшую деревянную шкатулку. — Это копии некоторых записей из архивов, касающихся Зеркала Бездны и техник разделения сознаний. Оригиналы либо уничтожены, либо спрятаны так, что мне до них не добраться. И это… — она открыла шкатулку. Внутри на бархатной подушке лежал небольшой, тёмный, отполированный камень, похожий на обсидиан. — Камень-переросток. Примитивный коммуникатор. Если вам понадобится срочно связаться, сожмите его и подумайте обо мне. Я почувствую. Но пользуйтесь только в крайнем случае — такие вещи легко отследить. Она встала, накинула плащ. — Я ухожу. Будьте здесь не меньше недели. Еды и воды хватит. Не высовывайтесь. Читайте. Думайте. Восстанавливаетесь. Через неделю я вернусь. С новостями. И, надеюсь, с вариантами. Она подошла к выходу, обернулась. Её острый взгляд скользнул по нам обоим, и в нём на мгновение мелькнуло что-то, почти похожее на человеческую теплоту. — И… постарайтесь не убить друг друга. Вы друг у друга теперь всё, что есть. Как ни крути. Она отодвинула плиту и скрылась в тёмном проходе, оставив нас в тишине, наполненной запахом трав, мазей и тяжёлых, невысказанных мыслей. Я посмотрела на Кэцзи. Он сидел, глядя на свитки, лежащие между нами. Его лицо в новом свете свечи казалось менее измождённым, но более… сосредоточенным. Глубоко задумчивым. — Сиамские близнецы, — прошептала я, пробуя это словосочетание на вкус. Оно было чудовищным. И безнадёжно точным. Он поднял на меня глаза. В них не было страха. Было понимание. И та же решимость, что и у меня. — Значит, так, — сказал он просто. — Значит, будем срастаться дальше. Пока не станем одним целым. А потом… посмотрим, что из этого целого можно сделать. Он протянул руку — не к свиткам, а ко мне. Я взяла её. Его пальцы были холодными, но в их хватке была сила. Не демоническая, подавляющая сила. А та, что рождается из общего страдания и общей цели. Мы сидели так, держась за руки, глядя на пламя свечи, которое отражалось в его тёмных глазах и, наверное, в моих. Снаружи, за толщей камня, бушевал мир, полный опасностей, интриг и лорда, жаждущего его сердца. Но здесь, в этой пещере, было тихо. Были мы. И был язык наших ран — немой, но понятный только нам двоим. И мы только начали учиться на нём говорить.