Сердце Тьмы

Когда тело коченеет от холода, его немые границы можно найти по болевому контуру замерзающей кожи. Это было первым, что я понял, очнувшись в Чёрном гараже. — Как же ты меня нашёл, Петров Антон? — вкрадчивый голос старика змеёй заползал мне в уши, пока стальные тиски давили пальцы на правой руке. — ГХА-А-А-А-А-А-А-А-А!!! — Скырлы-скырлы! — подпевал он хрусту моих фаланг, словно любимой песне. Язык выброшенной рыбой заколотился во рту, не находя себе места. В голове от виска до виска будто бы мчался поезд, оглушающий всякую мысль грохочущим стуком колёс. Взбитая до пены слюна засыхала в уголках губ и капала с подбородка на пол. — Послушным говорушам дедушка дарит игрушки! А кто не хочет говорить, хо-хо, пускай он дедушку простит! А я хотел говорить… Боже, как я хотел говорить… Я бы сказал всё, что он хочет услышать, поклялся бы чем угодно, лишь бы он меня отпустил… Но вместо хотя бы одного ясного слова из меня сопливым ливнем валились истошные вопли и всхлипы на коротких, прерывистых вдохах. Перемазанное соплями лицо корчилось от такой боли, в существование которой ещё вчера я бы просто не поверил… Не смог бы… — Хн… Хнык… В противоположном углу сидела пропавшая Катя и тихонько плакала, стараясь не привлекать к себе внимание. Кажется, я хотел спасти её… Сейчас бы я не раздумывая ни секунды оставил её умирать в этом чёртовом гараже, появись у меня хоть малейший шанс на спасение. Я бы ненавидел её, если бы у меня оставались силы на ненависть. Я бы, наверное, озлобился и проклял весь этот мир только за то, что в нём бывает так больно… Если бы только смог выбраться отсюда… Если бы смог… — Гыкх-х-х-х-х-х-х-х!.. Слюна закипела во рту, стрельнула сквозь сжатые до хруста зубы. Глаза закатились, холодный пот тонкой струйкой разделил лицо напополам. И вот уже четвёртый палец повис на синем лоскуте кожи раздавленной гусеницей. — Ну, Антон, не реви, — по-отечески утешил меня старик. — Ты ведь не просто так носишь с собой эту маску, — показал он моё второе лицо, зажатое между двух морщинистых пальцев. — Неужели ты так и не понял, что хочет сказать тебе Лес? Слова безумного старика прошелестели на периферии сознания, соскользнули бессмысленным шумом на краюшек памяти. У меня не осталось сил, чтобы их осмыслить. Пятый палец лёг на холодную плаху и через мгновение оказался в объятиях железных губ. В первый раз я пытался храбриться. Перед Катей, перед моим мучителем, но, в первую очередь, перед самим собой. Но после первого же поворота винта, после первого щелчка кости в указательном пальце вся моя бравада рассыпалась, уступив место первобытному животному ужасу. Во второй раз я вырывался изо всех сил, стараясь хоть на секунду отсрочить повторение экзекуции. Но в итоге и средний палец тоже оказался раздавлен в тисках. На третий раз я мог лишь рыдать и молить о пощаде. Я поклялся с десяток раз, что никому не расскажу о случившемся, но и это в итоге не помогло. Рассудок дал трещину на четвёртом пальце. Воля и разум покинули меня. Страх вытеснил всё человеческое, что раньше я по глупости считал фундаментом своей личности. Клокочущий ужас в сердце заглушил все остальные чувства и мысли. На пятый раз не выдержало уже тело: выключилось за недостатком энергии, оставив сознание болтаться между явью и сном. Будто на первом уроке, когда ещё так хочется спать, что стоит лишь сомкнуть веки на долю секунды, как их словно кто-то приклеивает друг к другу. А на обратной стороне цветные мелки начинают рисовать причудливые узоры, что уводят подальше от школы с её уроками, от противного утра — туда, где сон никогда не заканчивается. Тупая боль в голове забýхала фейерверками на чёрном фоне, а острая, в раздавленных пальцах, — лихо разлиновала холст красным карандашом на кучу многоугольников. Осколки темноты посыпались вверх, исчезли в облаке серого неба над посёлком. По сторонам выросли низкие домики, высокие опоры линий электропередач и косматые красавицы-ёлки в белоснежных, блестящих платьях. Перетянутые тросом ноги нашлись вдруг на твёрдой земле. От неожиданности я оступился и грохнулся на пятую точку. — Ты чё, Тох?.. — Тоша?.. С тобой всё хорошо? Ромка и Полина смотрели на меня с ясно читаемым недоумением на лицах. Грохот в груди улёгся, тело будто набили ватой. Я судорожно заозирался, снимая окоченение с затёкшей шеи и плеч. — Да чё с тобой? Белку поймал? — Не смешно! — стрельнула гневным взглядом Полина, но тут же смягчилась и наклонилась ко мне. — Тош, ты как? Не ушибся? — А… Н-Нет… — с трудом выдавил я одно слово, будто учился разговаривать заново. Не доверяя ощущениям в теле, я всё же напряг мускулы и стал осторожно вставать, как если бы делал это впервые. — Это сон?.. — спросил я себя, и тут же постарался забыть эту мысль. Меньше всего сейчас хотелось думать, что это спасение мне только чудится. Что в любой момент зимний пейзаж посёлка сменится чёрными листами металла в окроплении детской крови, с тисками и секаторами на крюках, где остались куски моей кожи. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — заботливо поинтересовалась Полина. — А то ты прямо на ровном месте свалился, словно тебя током ударило. — Под ноги просто надо смотреть, а не ворон считать. — Рома, клянусь, ещё одно слово!.. — Я в пр… В порядке, — поспешил я вклиниться между ними, кое-как волоча языком по рту. — Точно?.. — недоверчиво переспросила Полина. — Да т-точно, точно… А куда мы идём?.. — Братан, ты нас так не пугай, — сощурился Рома. — В школу мы идём, за наградой. — А?.. — Ну, маньяка ж в итоге поймали. Благодаря тебе, типа. — И ничего не «типа»! — возразила Полина. — Ты навёл милицию на его логово, когда нашёл этот жуткий гараж. Тебя ударили по голове чем-то тяжёлым, но Константин Владимирович успел добраться до маньяка в последний момент, идя по твоим следам. — В… Вот как… — потупил я взгляд, не зная, что и думать. — Ну, врачиха предупредила нас, что у тебя могут быть провалы в памяти, — добавил Ромка. — Но с черепно-мозговой это вроде не связано. Полина взяла меня за руку и сочувственно посмотрела снизу вверх: — Твоя психика блокирует воспоминания о том дне, чтобы не травмировать тебя ещё сильнее. Прости, это моя вина… — зажмурилась она, стараясь сдержать слёзы. — Если бы я только заметила раньше… Я ведь жила с этим чудовищем всё это время, как я могла не замечать?.. — Ты ни в чём не виновата! — сорвалось с моих губ прежде, чем я успел подумать. — Я… Я толком ничего не помню, но… Осторожно высвободив правую руку, я посмотрел на свои невредимые пальцы. — Что же из этого сон? — подумал я, борясь с желанием ущипнуть себя за щёку. — Та боль точно не могла мне присниться… Или могла?.. Вдруг мне вспомнился один старый сон. Забытая жизнь, прожитая тысячу жизней назад. Один из первых кошмаров, мучивших меня с раннего детства, который давным давно должен был стереться из памяти. Но, оказалось, он всё это время бережно хранился в моей голове, лежал в тени самых дальних полок и закутков, куда я зарёкся заглядывать. И только ждал подходящего часа, чтобы напомнить о себе. Это не первый раз, когда во сне я испытываю новые, доселе неизвестные чувства. Странно только, что я помню те ощущения, но совершенно не могу припомнить содержание сна… — Ну чё, вспомнил? — спросил Рома, вырывая меня из раздумий. — Да… Вроде бы, — солгал я. — Ну идём тогда, а то нас уже, наверное, заждались. По оскудевшей манере речи Ромы было видно, что ему тяжело подбирать слова при Полине. — Голова не кружится? — подбоченилась она, беря меня под локоть. — А?.. Н-Нет, всё нормально… Испугавшись, я осторожно перевёл взгляд на Рому, но тот лишь молча мотнул головой в сторону и зашагал вперёд. Полинка хитро подмигнула мне и оплела мою руку своей, скрещивая наши пальцы в замочек. В носу приятно защекотало хвоей и земляникой, замёрзшие пальцы рады были найти себя в бархатной теплоте. Так мы и пошли в школу. По пути встретилось несколько знакомых лиц: одноклассники, учителя, даже продавцы из ларьков и единственного на весь посёлок магазина сверлили меня какими-то новыми, изучающими взглядами, точно хотели подойти и обо всём расспросить. Но, видимо, не решались из-за прижимающейся Полинки. Рома так и продолжил идти впереди, делая вид, будто не замечает происходящего за его спиной. А я всё не мог отделаться от мысли, что это совсем на него не похоже. Рома, которого я знаю, скорее убил бы меня, если бы такое увидел. Или, в лучшем случае, просто сильно побил бы. Но уж точно не стал бы делать вид, словно его это совсем не волнует. Смутная тревога медленно расползалась по телу, то обостряясь, то наоборот тускнея в неге романтических чувств. И было что-то ядовито-сладкое в том, чтобы вот так держаться за руку с девочкой, которая ему нравится. Как смаковать украденную конфету, вдвойне вкусную от того, что досталась таким подлым путём. Когда мы дошли до школьных ворот, он вдруг сказал, не оборачиваясь: — Ну, я пойду мамку свою найду, а вы к учителям идите. Увидимся… потом как-нибудь, — сухо бросил Рома и ушёл в сторону спортивной площадки. Я хотел было окликнуть его, вырваться из цепкой хватки и всё объяснить, но отчего-то замешкался. Рома скрылся за углом школы, а Полина, повеселев, сказала: — Идём скорее, тебя уже ждут! — Кто ждёт?.. — Как это «кто»? — удивилась она. — Все, конечно! Полинка потянула меня за руку на задний двор, где, как мне показалось, собрались буквально все, кого я знал. Не только жители посёлка, но и мои одноклассники из прошлой школы, и даже телевизионщики со своими громоздкими камерами. — П-Постой, Полин! — запротестовал я, увидев, куда она меня тащит. — Не бойся, Антош! — рассмеялась она, протискиваясь через толпу. — Люди, пропустите своего героя! Головы людей по-совиному скрутились назад, заскрипели зимние куртки и в стене человеческих спин образовался лаз, через который меня потащила Полина. Добравшись до первого ряда, мы встали перед площадкой с водружённой на ступеньки кафедрой, по обе стороны от которой столпились взрослые: учителя, чьи-то родители, а также журналисты и полицейские. Я стушевался под всеобщими взглядами, как вдруг заметил, что всё ещё продолжаю держать Полину за руку. Попытался вырваться, но она лишь сильнее сжала мою ладонь. — Полин… — Не волнуйся, Тоша, всё будет хорошо. — Д-Да я не об этом… Все же смотрят… — Ты такой забавный, когда смущаешься! — хихикнула она в кулачок. — Ну же, соберись! Ты ведь герой! — Герой?.. Я совсем не чувствовал себя героем. В гараже вся моя смелость накрылась медным тазом после первого же щелчка кости в глубине пальца. Всё, что было дальше, иначе как позором назвать не получается. Когда всё человеческое выходит из тебя вместе с содержимым желудка, понимаешь, что все свои хорошие качества ты себе просто придумал. И человеком называл себя напрасно. На школьный двор опустился смолистый запах ладана. Мысли смазались, закружилась голова, а рука Полины будто растворилась в моей руке. — Дорогие друзья! — смахнула скупую слезу Лилия Павловна, вставая за микрофон. — Позвольте сначала мне, как учительнице, но в первую очередь, как маме, выразить слова благодарности Антону Петрову. Нет, конечно, любых слов здесь будет недостаточно… И всё же, Антон, — посмотрела она на меня, высвечивая из толпы одноклассников, — спасибо тебе! В свои двенадцать лет ты проявил такую смелость и бдительность, на которые способен далеко не каждый взрослый. Да что там, я оказалась неспособна на это… Если бы не ты, моя любимая доченька… Моя Катенька… — поднесла она платок к лицу. — Катеньки сейчас бы уже не было… Только благодаря тебе моя доча всё ещё жива. Спасибо тебе огромное, Антон! Константин Владимирович осторожно взял Лилию Павловну за плечи и медленно отвёл от микрофона, пока вся школа… Нет, весь посёлок скандировал мне и осыпал аплодисментами. — Скажу и я пару слов, — встал за микрофон лейтенант. — Антон, хоть тебе ещё только двенадцать лет, но у меня язык не повернётся назвать тебя мальчиком. Ты мужчина, сынок! И твои поступки доказывают это больше, чем все слова, что были и будут произнесены сегодня с этой сцены. Твои родители могут тобой гордиться! — То-о-оша-а-а! — пронёсся голос Оли над толпой. Я огляделся и нашёл сестрёнку, размахивающую руками на плечах у отца. Родители стояли слева от кафедры и дружно махали мне, словно забыли обо всех проблемах и распрях, царивших в нашей семье последние месяцы. Я помахал им в ответ. А Полина, всё ещё продолжая держать меня за руку, скромно кивнула в ту сторону и смущённо улыбнулась моей семье. — Напоследок добавлю, — продолжил Константин Владимирович, — что именно такие герои, как Антон, должны оставаться в памяти детишек примером для подражания. Не эти новомодные супергерои в трико, а такие честные, порядочные, храбрые и, что самое важное, настоящие, живые люди. Люди с большой-пребольшой буквы! — Заглавной! — поддразнили школьники лейтенанта Тихонова. — Подловили, паршивцы! — усмехнулся он. — Хорошо, с заглавной! Когда все дружно отсмеялись, словно персонажи в конце серии какого-то мультика, меня подозвали к лейтенанту, и Полина нехотя выпустила мою ладонь, оставив на ней маленькие красные крапинки. Я знал, что будет дальше — и мир избавил меня от сюрпризов. Чего-чего, а их мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Всё пошло по накатанной, как если бы сам жанр моей жизни изменился. После награждения мы с семьёй поехали в Диснейленд, как и планировали. Затем переехали из посёлка обратно в Москву; мне даже удалось уговорить родителей взять с нами осиротевшую Полинку. Оля быстро привыкла к новой соседке: вечерами, выходя из своей комнаты, я видел, как Полина заплетает Оле косички, слушал, как они мило сплетничают об одноклассниках, как хвалят меня за спиной… Жизнь складывалась как никогда хорошо, даже когда я обленился и выкинул холст со всеми художественными принадлежностями в дальний угол чулана. Сладкий туман, больше напоминающий сахарную вату, всё сильнее начинал сжимать в объятиях мой беспокойный разум, словно кто-то вводил анестезирующий препарат прямо мне в мозг. Детская паранойя не оставляла попыток извратить происходящее, напомнить о жестокой реальности. Сколько бы лет ни прошло в моём нарисованном мире — я всё ещё помнил, что это не по-настоящему. Тревога то нарастала, то отступала, но в итоге я просто устал ждать, когда же крепость фантазии рухнет от очередного удара гаечным ключом по заиндевевшему лицу, очередного вырванного зуба, очередного раздавленного пальца в железных тисках… Сон не заканчивался. Пока не стал невыносим. Под моим подозрительным взглядом этот игрушечный мир в итоге стал плавиться и завонял горелой пластмассой. От приторной вони детских игрушек из дешёвого пластика негде было укрыться, дурман же быстро обернулся головокружением и хронической мигренью. — Антон, ты пугаешь меня! — заныла Полина, выросшая в незнакомку с обложки папиного журнала. — Зачем ты это делаешь?! Однажды я обнаружил себя на коленях в нашей новой квартире, снимающим пол. Ненастоящие, пластиковые доски приятно хрустели на пальцах, срывались с толстых корней деревьев, как мёрзлая кожа моей человеческой маски срывалась с истинного лица. Запах пластмассы, наконец, стал уступать благоуханию леса. Певчий голос разъярённой Полины всё больше напоминал яростный стрекот сверчков в аккомпанементе вьюжной тайги, завывающей в тонких отверстиях крон и кустов дремучим стоголосым хором. Я оглянулся. Вокруг не было ничего, кроме леса. Даже неба. Даже земли. Только темнота в пустотах между деревьями, из которой он когда-то родился. Так же, как родились луна и звёзды, которые он поглотил. Так же, как родился я. Мир, в котором я очутился, не был лишён своей извращённой логики. В нём не было света и направлений, но была структура и жизнь. Деревья сворачивались кольцами или завинчивались в сложные спирали, образуя единый живой организм, вечно питающий и пожирающий самого себя. Безумные, громоздкие формы стволов и ветвей сплетались в нелепый клубок — слишком большой и бессмысленно сложный, чтобы в нём можно было углядеть хотя бы крупицу разумного замысла. Но всё ещё можно было найти красоту. — Неужели ты так и не понял, что хочет сказать тебе Лес? — выплыл из памяти вопрос старика. Я прислушался. В этом месте не было ветра и некому было нашептать мне ласковую мелодию; не нашлось и лисички, которая могла бы её напеть. Вместо этого корни деревьев несли в себе низкий, утробный звук, напоминающий урчание несуразно большого желудка. Я понял, что нахожусь в закулисье большой театральной сцены, где ещё недавно лицезрел магическое представление: шаркающие корни деревьев, услужливые стражи-кустарники, хвойные кроны, склонившиеся в реверансе — все эти красивые образы получили своё механическое начало именно здесь. Так Лес заманивает к себе детей, питаясь их верой в чудо, в избранность, дарующую билет туда, куда остальным людям вход закрыт. Но зачем Лесу насылать на меня эти сны, если я уже целиком в его власти?.. Корни протянулись к сердцу. Бесформенное, лучистое нечто было тем единственным, что придавало форму всему остальному вокруг. — … Он смотрел на меня изучающе, не в силах подобрать такие слова, чтобы я смог его понять. А я был не в силах подобрать то, что понял бы он. Поэтому мы просто смотрели друг на друга. И хрупкая надежда крепла где-то в груди. Надежда на то, что наши сердца несут в себе одно и то же намерение. Что эти корни вокруг не просто так напоминают мне… меня. Мой идеальный логический кокон, сотканный из невыученных, невоспитанных, глубоко врождённых, древних систем. Сон, запертый внутри сна, бесконечно себя извращающий. В своём безграничном невежестве Лес отражал единственно только мои малодушные детские фантазии об абсолютном могуществе — и большие ничьи. Невинная детская жестокость, порывающая отрывать лапки жукам и медленно давить мух между пальцами. Это простота зла, не искажённая взрослыми напевами о справедливости и защите близких. Моё животное начало, удобно спрятанное под кожаной маской мальчика по имени Антон. Мой самый первый сон, в котором уже был Зайчик. Я наконец-то вспомнил его. Наш с Лесом общий секрет, о котором никто больше не знает. Даже Алиса не догадывается, насколько глубока кроличья нора… Обессиленный и омрачённый блудным воспоминанием, я припал спиной к корням бесформенного, могучего древа. Закрыл глаза. В последний раз вдохнул запах ладана и позволил реальности вытащить меня обратно из сна. Очередного кошмарного сна… Не переживай, в него никто не поверит. Да я и сам не верю… Мои забытые сны уже давно стали ложью.