1

Одри смотрит с балкона на раскинувшийся перед обителью Шепфамалума снежный мир, тонущий в боли и грехе, не сразу замечая появление Малека. И только когда он касается её талии, она вздрагивает и поворачивается: – Ты меня напугал. Малек усмехается, но ладони не убирает. Его насмешливый взгляд заставляет её смущённо отвести глаза и сделать вид, что его пальцы не ощущаются так остро, словно она стоит без одежды. – Шепфамалум вызывает? У него новое поручение для меня? – Не вызывает. Он так близко к ней, что Одри чувствует кожей тепло его дыхания. Дрожь его тьмы, тянущейся к ней, но не смеющей прикоснуться теперь без дозволения она чувствует тоже. – Тогда в чём дело? Малек так долго играет с ней, как с мышью, то приближая к себе, то отстраняясь и оставляя, словно она ему больше не интересна... Одри устала. Зла и рассеянна больше обычного. Одри в замешательстве, потому что в этой обители, где огрызок тьмы Шепфамалума гложет её кости и душу, ей так не хватает хотя бы капли былой нежности. Немного контроля, чтобы расслабиться и отвлечься от безумия. – Разве я не могу прийти к тебе просто так? – Ты делаешь это всё реже. Малек вскидывает бровь и сладко улыбается, не задетый, а скорее позабавленный её словами. – Милая, милая Одри, – шепчет он ей на ухо, прижимаясь теснее в жарком объятии, – желай ты моего присутствия на самом деле, ничто не помешало бы тебе отыскать меня как в этих стенах, так и за их пределами. Его холодные губы касаются её виска в мимолётной ласке, рукой Малек скользит по длинным волосам, сжимает их в горсть на затылке, с силой оттягивая назад, вынуждая её запрокинуть голову. – Не жалуйся на недостаток внимания, моя дорогая. У нас есть целая вечность рядом, как я и обещал. Одри дрожит, но не от страха – от жара, поднимающегося по её коже. Она льнёт к нему, желая урвать как можно больше, выдавливает из себя обезоруживающее, честное признание: – Я скучала по твоим рукам. Малек издаёт низкий довольный звук, что-то между смешком и удовлетворение. Он ослабляет хватку в волосах, касаясь её почти нежно, пропуская шёлковые пряди сквозь пальцы. – Я было начал думать, что ты разучилась быть честной. Малек большим пальцем гладит её губы, надавливает, наблюдая, как податливо приоткрывается её рот. – Откровение за откровение, Одри. – Он смотрит ей в глаза, гипнотизируя, увлекая, маня. – Мои руки скучали по твоему телу куда сильнее, чем ты можешь себе представить. Его губы накрывают её мягкий рот, язык толкается внутрь яростно и уверенно. Малек заново пятнает её своей похотью и своей тьмой, и Одри с радостью принимает его дары. Его руки скользят ниже, подхватывая её под бёдра, он с лёгкостью поднимает её, чтобы в следующий миг зажать между своим твёрдым телом и стеной, не оставляя ни сантиметра пространства между ними. Резкий толчок бёдрами даёт ей понять – никаких больше игр, он голоден и нетерпелив, готовый взять её на чёртовом балконе, не взирая на то, что кто угодно может застать их здесь в любой момент. – Нам стоит найти более уединённое место, – шепчет Одри, но даже не пытается его оттолкнуть. – Пусть смотрят, – Малек лижет её подставленную нежную шею. – Пусть завидуют, что ты принадлежишь только мне. Его пальцы скользят по её бедрам под подолом платья, сдвигают в сторону влажные трусики и дразняще надавливают на влажные губы. Он издаёт низкий довольный смешок, чувствуя её дрожь и её желание. Одри даже не замечает, когда он расстегнул брюки, пока горячая плоть не прижимается к ней, не входя, а лишь притираясь и раздразнивая. Она задыхается от медленного скольжения, злится и тянется к его губам, умоляя поцелуями о большем. – Просишь так сладко, – его голос окутывает её бархатной тьмой, заливает густой сладкой патокой, чтобы она снова почувствовала себя в западне, – но я не дразню тебя, лишь наслаждаюсь каждым твоим стоном. Малек толкается бёдрами вперед слишком резко, заставляя её выгнуться и заскулить, в последний момент сглатывая и запирая в себе звонкий вскрик. Его пальцы впиваются в её бёдра, удерживая на месте, зубы смыкаются на груди, оставляя, как метку, болезненный, даже через ткань платья, укус. От тянет сильнее, вгрызается, как животное, и ткань поддаётся, разрываясь, а новая метка оставляет чёткий след на обнажённой нежной коже. Одри дышит с присвистом, цепляясь за его плечи, подаётся навстречу каждому резкому движению его бёдер. Она жалко и трепетно хнычет, когда он приподнимает её, меняя угол, чтобы каждый следующий толчок неумолимо давил, распирая и ощущаясь глубже. – Я хочу, чтобы тебя услышали, Одри. Чтобы все поняли, какая ты на самом деле. Осознали, что их непогрешимой, невинной Одри никогда не существовало – всегда была лишь ты, моя дорогая. Моя ненасытная, моя покорная. Моя. Её тело, словно подчиняясь его приказу, содрогается, выгибается под его руками, удовольствие спазмами скручивает каждую мышцу, а голос срывается на громкий, протяжный стон, удержать который ей не хватает самообладания. Но он не останавливается на этом, продолжая двигаться в ней грубо и резко, вынуждая её тесно сжиматься на нём, прижиматься крепче, удерживая равновесие, извиваться, двигаться навстречу целовать эти наглые губы и жёсткие скулы, как молитву повторяя его имя. Малек ловит каждый её поцелуй, отвечая на них с ненасытной жадностью, его пальцы оставляют на её бёдрах синяки, но это такая мелочь, пока она так голодно принимает его, так тесно сжимает, просто умоляя всем своим существом о большем. Тьма окутывает их вихрем, и Одри не сразу замечает, что Малек перенёс их в её спальню. Только оказавшись спиной на прохладных простынях, она понимает, что за закрытыми дверями, наконец, может позволить себе больше. Малек склоняется над ней, внимательно изучая её лицо, проводит ласково кончиками пальцев по обнажённой груди, повторяет движение грубее и резче. Одри стонет, тело кажется наэлектризованным, до боли чувствительным. Но ей так не хочется, чтобы он уходил. – Поцелуй меня, – просит Одри. – Возьми меня. Свяжи меня. Малек замирает, его глаза сияют голодной отзывчивой тьмой. Кончики пальцев замирают на соске, щипают его, скользят ниже по целым частям платья на животе. – Какие собственнические порывы, моя дорогая, – в его насмешливых интонациях чувствуется острый интерес. – Ты должна понимать, что после таких слов я не остановлюсь, пока не вытрахаю из тебя всю душу. Его пальцы пробираются внутрь, и она чувствует, как под давлением по бёдрам течёт тёплое семя, которым он всего пару минут назад наполнил её. Одри смотрит ему прямо в глаза и медленно согласно кивает. Малеку этого разрешения оказывается более чем достаточно, он резко переворачивает её на живот, утыкает щекой в подушку и выворачивает руки за спину. Плотные жгуты тьмы обхватывают её запястья, ощутимо стягивая, широкая ладонь давит между лопаток, заставляя опуститься грудью ниже на постель, а другая рука подхватывает под живот, приподнимая её бёдра. – Так лучше, – шепчет Малек ей на ухо, входя одним резким движением и заставляя её вскрикнуть. Так унизительно и так сладко не думать ни о чём другом рядом с ним, кроме твёрдого члена, неумолимо двигающегося в ней, распирающего, давящего до всхлипов, до едва сдерживаемых рыданий. Малек тянет её за волосы, заставляя выгнуться, трахает её сильно и жёстко, но этого всё равно невыносимо мало. – Ещё-о, – Одри хнычет и умоляет, и Малек прижимается к ней спиной, не переставая двигаться. Вязкие жгуты тьмы скручиваются вокруг её груди, обхватывают тонкое горло поверх его ладони, другая его рука ложится на её лобок, пальцы дразняще давят на клитор, трутся о него в такт с грубыми движениями члена внутри, пока удовольствие не выламывает её, на какой-то миг отключая от действительности. Одри медленно приходит в себя – её кожа горит от избытка прикосновений, губы припухли, голос сорван, тело не слушается. Между бёдер жарко и влажно, но дело не только в их разнузданном сексе, дело в Малеке и его языке, ласкающем внутреннюю поверхность бедра. – Пришла в себя, Одри? – он приподнимает голову, ловя её взгляд, ухмыляется по-кошачьи и возвращается к её бёдрам, пальцами собирая потёки семени и облизывая их. – Мы устроили беспорядок, но я всё приберу. Его губы обхватывают клитор, Одри задыхается и пытается сдвинуться, уйти от прикосновения, измученная ласками, но от Малека так просто не отделаться. Он жадно всасывает и широко лижет, дразнит и толкается в неё языком, шумно сглатывает и трётся носом, подбородком, пачкает лицо, впиваясь жадно и по-животному. – Пожалуйста, Малек, пожалуйста, – всхлипывает Одри. Засосы, синяки и укусы исчезают с её кожи, слизанные новообретённой тьмой Шепфамалума, но человеческая сущность с ней ещё слишком сильна и не так вынослива, как бессмертные, пусть она теперь и одна из них. Его пальцы снова входят в неё, растягивая, изводят медленно и методично, но недолго. – Не волнуйся, Одри, – Малек тихо смеётся, целует её бедро и гладкий живот, оставляя на нём влажный след. – Я дам тебе передышку. На продолжение у нас целая вечность, моя дорогая. Ей хочется принять душ и закутаться в его тьму, как в пуховое одеяло. Но она мгновенно проваливается в сон под его тихий смех.