Часть 2 - Охота

С первыми, ещё бледными лучами солнца Ирен покинула Чейдинхол верхом на чёрном коне Тёмного Братства, за которым на местной конюшне заботливо ухаживали люди, даже не подозревая, кому на самом деле служат. Синяя дорога до Имперского города была удобной и оживлённой: караваны, наёмники, бродячие торговцы, редкие богачи в каретах. Нарваться на серьёзные неприятности здесь было маловероятно. Единственным, но досадным неудобством была сама дорога: чтобы попасть к главным воротам, приходилось огибать огромное озеро Румаре. Это растягивало путь на целый день. Когда последние лучи солнца скользнули по воде и погасли, окрасив небо в густой кровавый оттенок, стены Имперского города наконец выросли перед ней — гладкие, высокие, ослепительно белые даже в умирающем свете. Они глядели на неё так же безразлично, как и на всё, что происходило за их пределами и внутри. Лезть в катакомбы сразу она не собиралась. Вален Дрет никуда из тюрьмы не денется, но к самому проникновению в этот бастион стоило подготовиться как следует. Оставив лошадь в конюшне, Ирен направилась к воротам. У входа толпились люди. Уставший торговец, не глядя по сторонам, едва не задел её телегой — она инстинктивно дёрнула плечом, не позволяя грязному борту коснуться плаща, и холодно скользнула по мужчине взглядом. Он даже не заметил. Внутри телеги лишь глухо перекатились полупустые бочки. Стражники у ворот лениво оглядывали лица, выхватывая только самых очевидно подозрительных. Для них очередь сливалась в одну шумную, безликую массу. Сквозь толпу, словно потерявшийся пёс, шатался нищий в выцветшей, облезлой рубахе. Он перебирался от одного человека к другому, тянул вперёд худую ладонь, заглядывал в лица. — Господин, милостыню… — Госпожа, хоть медную монетку… Наконец добрался и до неё. Его взгляд, мутный от голода и равнодушия города, скользнул по её лицу: — Я не ел уже три дня, госпожа… Ирен замедлила шаг. Её пальцы нащупали в складках плаща септим. Движение было быстрым и точным: она ловко вложила монету в его жёсткие, грязные пальцы, так, чтобы никто вокруг не заметил. В этот миг её взгляд — холодный, ясный, лишённый жалости — встретился с его. Это был не жест сострадания. Это был краткий, безмолвный договор. Не дожидаясь благодарности, она ушла, растворившись в потоке, текущем к городским воротам. Нищие — это глаза и уши улиц, на которые никто не обращает внимания. Они видят то, что не замечают стражники, и помнят то, что забывают горожане. Один септим сегодня мог стоить ценной информации завтра. Это была не благотворительность. Это был расчётливый вклад в мир теней, который обязан был кормить своих слуг, чтобы те служили тем, кто правил из темноты. Она вошла под свод ворот, и город принял её с отречённым равнодушием. Камню было всё равно, кто по нему ступает: нога торговца, поступь стражника или мягкий, бесшумный шаг убийцы. Воздух, густой от запахов жаровен, гниющих отбросов в сточных канавах и дорогих духов с Талос Плаза, обволок её, не признавая и не отвергая. Он просто был, как и она теперь была здесь. И в этом отречении таилась абсолютная свобода. Городской гул не оглушал — он расслаивался в её сознании на отдельные потоки, вычленяя суть из хаоса. Где-то впереди, за поворотом, спорили из-за цены. Справа, из-за ставней, доносился сдавленный плач ребёнка. Глухой перестук копыт по мостовой выдавал тяжёлую телегу. И сквозь это всё — постоянный, как биение сердца, звон молота о наковальню, ритмичный и беспощадный. Она шла, и город раскрывался перед ней не улицами и площадями, а уязвимостями. Сотнями возможностей. Вот толстый торговец в бархатном кафтане. Его левая рука непроизвольно прижимала к боку раздутый кошель. Его глаза бегали, высчитывая выгоду, но были слепы к тени, замершей в арке напротив. Молодая женщина с опущенным взглядом. Плечи её подрагивали, а по щеке, грязной от дорожной пыли, стекала единственная, отчаянная слеза. Погружённая в своё слепящее горе, она не заметит, даже если проследить за ней до самого дома. Скучающий стражник у колодца. Доспех на нём сидел безупречно, но взгляд, будто на привязи, раз за разом тянулся к огням таверны. Не к дверям — к окну на втором этаже, где мелькнул женский силуэт. Долг для него сейчас был лишь назойливым шумом, мешающим сладкой, томительной мысли. Такого человека можно обойти за спиной в двух шагах, и он даже не вздрогнет, списав шорох на ветер. Ирен не улыбалась. Удовольствие, которое она чувствовала, было глубже и тише улыбки. Оно было похоже на чувство мастера, берущего в руки идеально сбалансированный инструмент. Этот город, со всей его каменной громадой и шумящей жизнью, был таким инструментом. Не дружественным. Не враждебным. Слепым. И в этой слепоте таился для неё тёмный, почти сладостный восторг. Она была призраком среди живых. И никому не было дела до того, кого этот призрак решит забрать с собой сегодня. Она свернула на Талос Плаза, к отелю «Тайбер Септим». Не потому что он был самым роскошным в Сиродиле, а потому что его роскошь служила лучшей защитой. В этом районе даже дышалось иначе. Воздух здесь не гудел, а стоял неподвижно, пропахший холодным камнем, дорогим деревом и едва уловимой горьковатой нотой ухоженных растений в каменных вазонах. Улицы были чисты не только от усердия, а от строгого, нерушимого порядка — здесь бедность считалась таким же нарушением приличий, как грубая речь в святилище Акатоша. «Тайбер Септим» был её цитаделью безразличия, облицованной мрамором. Здесь платили не за шёлковые простыни, а за толщину стен, поглощающих любой, даже последний, вздох. Ценили не за изысканные вина, а за почтительное глухое молчание слуг — они не хранили секреты, они их не слышали. Она поднялась по ступеням, и тяжёлые дубовые двери закрылись за ней, отсекая внешний мир. Внутри пахло сладковатой смесью дорогих благовоний и свежих, обречённых на скорую гибель цветов. Лютнист у камина выводил мелодию, настолько гладкую и безличную, что, вплетаясь в атмосферу, она сама становилась просто частью тишины. Роскошь здесь служила не для услады, а для подавления. Золотистый свет десятков свечей в канделябрах заливал всё, не оставляя тени, превращая дорогие гобелены и искусную резьбу мебели в единую, безупречную декорацию. В этом сиянии было что-то бесстыдное, как нагое тело на продажу. Здесь не просто жили богато — здесь выставляли напоказ само умение не считать деньги. Хозяйка отеля, Аугуста Калидия, сегодня сама стояла за стойкой. Её пальцы водили по краю раскрытой книги с той же отрешённостью, как и лениво бегающие по строчкам зрачки. На лице — маска усталости человека, чей день неизменно плавно перетекает в однообразный вечер. И только когда Ирен подошла ближе и неспешно сбросила капюшон, в этом отлаженном пейзаже что-то дрогнуло. — Добро пожаловать в отель «Тайбер Септим». Я Аугуста Калидия, хозяйка. О, мисс Делан, это вы. Рада видеть вас снова, — привычная дежурная фраза незаметно сменилась на более тёплый тон, как только она узнала одну из постоялиц. Фамилия была выдуманная. Когда мир отнимает у тебя прошлое, это не поражение — это право. Право притворяться кем угодно. Так для Имперского города она была Ирен Делан — имя, звучавшее достаточно благородно, чтобы вызывать уважение, и достаточно безлико, чтобы не вызывать вопросов. — Добрый вечер, Аугуста. Я бы хотела остановиться на три ночи. Возможно, задержусь, посмотрим по обстоятельствам. Надеюсь, для меня найдётся комната? — вежливо поинтересовалась Ирен, позволяя себе лёгкую, безупречно учтивую улыбку. — Разумеется, мисс Делан. Как раз свободна ваша комната, в которой вы останавливались в прошлый раз, — с готовностью кивнула Аугуста. — Мы также учли ваши пожелания и установили в ней надёжный сундук, теперь любые ваши ценности будут в полной безопасности. Надеюсь, пребывание в отеле «Тайбер Септим» снова оставит у вас только самые приятные впечатления. За три ночи с вас сто двадцать золотых. Расплатившись и получив ключи от комнаты и сундука, Ирен направилась по ковровой дорожке на второй этаж. Стоило остаться одной, как дневная усталость накрыла её целиком — ныла спина, а в плечах от целого дня в седле чувствовалась тяжёлая тупая тянущая боль. На остаток вечера у неё было всего два простых, но приятных плана: как следует поужинать и потом утонуть в мягких красно‑золотых покрывалах широкой кровати, набираясь сил перед лучшей частью её жизни — охотой.

***

Выйдя из отеля с первыми лучами солнца, Ирен сразу свернула с парадных улиц на узкие полусонные переулки, стараясь обходить стороной оживающие рынки и редкие скопления людей у закрытых лавок. Её целью был бастион, под стенами которого томился нужный ей узник. Она вышла к бастиону ровно в час смены караула. Скрывшись в тени дома, она остановилась, молча наблюдая и отмечая детали. Плащи стражников колыхались на ветру, один зевал, прикрывая рот латной перчаткой, другой рассеянно поправлял ремень. Ирен запоминала всё — время, количество шагов от одной башни до другой, тембр голоса главного, отдающего команды — любая мелочь могла стать решающей в нужный момент. Внутрь она не пошла, отступив глубже в тень и натянув капюшон на лицо. Формально дорога была открыта — для страждущих, доносчиков, просителей. Но её план требовал невидимости. И сейчас её собственная внешность работала против неё. Она знала, что была заметна. Ощущала это как тактическую уязвимость: светлая кожа, резко контрастирующая с чёрными волосами, слишком правильные черты лица, весь её стан, даже скрытый простой одеждой, цеплял глаз. Один случайный взгляд стражника — и в следующий раз он вспомнит, где тебя видел. Но та же особенность, что сейчас заставляла её прятаться, завтра могла ослепить цель, заставить опустить меч на долю секунды. Красота была обоюдоострым клинком. Сегодня лезвие приходилось прятать в ножны. Завтра — обнажать. Дождавшись, пока караул окончательно сменится, и уже поворачиваясь, чтобы уйти, она краем глаза заметила движение в грязном проходе между домами. Фигура в облезлой рубахе — тот самый нищий. Он не клянчил милостыню. Он наблюдал. И смотрел прямо на неё. Первой вспышкой стала злость. Её выследили. Рука инстинктивно рванулась к кинжалу. Но в следующее мгновение гнев сменился на холодный расчёт. Нищий не выглядел угрожающим. Он не попытался убежать, увидев, что его заметили. Скорее даже он хотел быть замеченным ею. Не меняя выражения лица, она свернула в ту же щель между домами. Нищий не отпрянул. Его мутные глаза смотрели на неё без страха, с ожиданием. — Следишь за мной? — её голос прозвучал тихо, без явной угрозы. — Госпожа, была так добра ко мне, — прохрипел он. — Думал… может, помочь смогу. Донести что. Проследить. Я тихий. Незрячий, коли надо. Он хотел служить. Не из благодарности — из инстинкта выживания, который подсказывал: эта девушка в добротной одежде может подкинуть ещё монет, если быть для неё достаточно полезным. Ирен медленно кивнула, развязывая шнурок своего кошелька. Золотой септим блеснул в полутьме переулка, высекая крошечную искру на его потухшем взгляде. — Я просто гостья в этом городе, — сказала она, задерживая монету в воздухе. — Гуляю, осматриваю… необычные места. Старинные. Говорят, под городом целая сеть туннелей. Надо лишь знать, где найти правильный вход. Глаза нищего сузились. Его мозг, отточенный годами поиска укромных уголков для ночлега и укрытия от стражников, начал лихорадочно перебирать карту города. Он медленно потянулся за монетой. — К северо-востоку от стены, — прошептал он, его пальцы уже сжимали холодный металл. — У самого озера, спрятан от чужих глаз. Его легко узнать по дракону на решётке. То же самое упоминал и Тейнава. Хитрый ящер лишь не дал направления — теперь этот пробел был восполнен. Она отпустила монету, та сразу же скрылась в серых грязных лохмотьях. — Если я не найду её там, то я найду тебя. И мы поговорим по-другому, — её голос не изменился. Угроза не требовала повышения тона. Достаточно было напомнить, что в их договоре есть и обратная сторона. Он кивнул, не испугавшись, а приняв это как должное — ещё один неписаный закон улицы. Затем растворился в глубине переулка, словно его и не было. Его умению быть незаметным можно было позавидовать. Ирен тоже бы стоило подумать над тем в каком облике пробираться в тюрьму. Если её увидят воружённую и подготовленную в камере, то даже вопросов задавать не станут. Нужно стать частью этого спектакля, не выбиваясь, а играя по правилам. Выглядеть стоило бы соответственно. Свернув в торговый район, где городская жизнь уже начала кипеть, Ирен заметила вывеску «Почти новые товары Дженсин». Неприметная лавка жалась к мостовой напротив шумного трактира. Внутри было чисто, но без изысков: ковры честно старались выглядеть дороже, чем стоили, гобелены местами прикрывали облупившиеся стены, а на полках каждая, казалось бы, никому не нужная вещь лежала так аккуратно, будто для кого‑то всё ещё оставалась сокровищем. Ирен невольно усмехнулась: хозяйка, похоже, всерьёз верила, что и такой товар можно продавать с достоинством. За прилавком стояла высокая нордка с прямой спиной и усталым, деловым взглядом. Ирен вошла, мгновенно сменив походку и осанку. Плечи ссутулились, взгляд опустился. Из охотницы она превратилась в служанку, задавленную волей скупого хозяина. — Добрый день. Мне нужно… что-нибудь совсем старое. На тряпки для уборки. Хозяин приказал раздобыть, — её голос звучал тихо и апатично. Дженсин оглядела её с головы до ног, и в её глазах мелькнуло недоверие, смешанное с привычным раздражением. Но история про «хозяина» сработала — язык униженных и обездоленных был ей понятен. С кислой миной она вытащила из ящика серую, пропахшую пылью рубаху и штаны из грубой ткани. — Бери. Денег не надо. Всё равно на выброс. — Спасибо, вы очень меня выручили, —Ирен приняла свёрток с отточенной почтительной благодарностью, хоть нордка уже и потеряла к ней интерес. Выйдя на улицу, она уже не думала о нищем или лавочнице. В её сознании складывалась карта: стены бастиона, расписание смен, тайный проход, дракон, и теперь — серая, неприметная одежда. Ингредиенты были собраны. Осталось смешать их в нужной последовательности и смертельный персональный яд для Валена Дрета будет готов.

***

Сумерки опустились медленно, но неумолимо, как захлопывается крышка тяжёлого сундука. Город, ещё мгновение назад цеплявшийся за последние лучи, резко утонул во тьме. Ирен поймала себя на том, что не может сдержать улыбку. Внутри поднималось знакомое, чуть хищное возбуждение — то редкое приподнятое настроение, которое приходило к ней только, когда она получала контракт. Пусть эта вылазка и была лишь разведкой, но предвкушение охоты уже было слишком сильным. Она неторопливо собрала всё, что могло понадобиться. Тюк с тряпьём был закинут за спину, кинжал плавно скользнул в ножны и исчез под одеждой. Она проверила потайной карман с отмычками и выудила из рюкзака холодный, мутный пузырёк зелья ночного видения. Стоило ей выйти за городские ворота, как воздух сразу сменился: вместо душной смеси пота, пыли и дешёвого вина к лицу потянулись влажная трава, озёрная сырость и прохлада ночи. На секунду Ирен оглянулась — Имперский город сиял позади мягким заревом огней, отражаясь в чёрной глади озера Румаре. Тропа к северо‑востоку от стен была ей незнакома, но теперь это не имело значения. Нищий дал ей ключ. Достаточно было продвигаться в указанном направлении, держась в тени так, чтобы её не заметили часовые. Городской шум за спиной постепенно превращался в глухой фон, уступая место плеску воды о камни, уханью ночных птиц и шелесту листьев на старых деревьях. То, что вход в канализацию уже близко, она ощутила ещё до того, как увидела его — что‑то на грани чутья и интуиции. Среди ночных звуков прорезалось ровное журчание воды, чуждое ленивому плеску озера. В воздухе сначала едва заметно, а потом всё явственнее проступил тяжёлый запах стоков. Наконец взгляд зацепился за каменную кладку, скрытую за пышными кустами, которые явно нарочно пытались спрятать её от любого случайного прохожего. Решётка на входе была ржавой, покрытой пятнами времени, но всё ещё крепкой. На ней, как и обещали, был выкован дракон. Она остановилась и прислушалась. Позади — ровное дыхание ночи, плеск воды у берега, редкие шорохи. Спереди — приглушённый, влажный шёпот чёрного горла, уходящего вглубь в безликую тьму. Ирен опустила тюк, расстегнула ремни и достала серую робу. Переодевалась она быстро и чётко, без тени неловкости или отвращения, как меняют один рабочий инструмент на другой. Собственную одежду плотно свернула и спрятала за валуном, кинжал убрала за пояс, отмычки и зелье взяла с собой. Решётка не хотела поддаваться сразу. Металл ответил на её усилие грубым, охрипшим скрипом, и этот звук прорезал ночную тишину, как отчаянный крик. Она замерла, считая удары сердца, чувствуя, как в груди нарастает та самая напряжённая пустота перед прыжком. Когда эхо наконец стихло, не вызвав никакого движения на сторожевых башнях, Ирен закончила манёвр и прошмыгнула в узкий проём. Внутри воздух ударил в лицо влажным, тяжёлым запахом — сырость, старая плесень, тухлая вода и ещё что‑то животное. Для обычного человека это был бы только смрад, для Ирен — набор ориентиров. Она вдохнула глубже, запоминая их, словно ноты. Где‑то впереди лениво плеснула вода, и звук лёг в общую карту пространства, которую она строила у себе в голове. Ирен откупорила зелье ночного видения и выпила его залпом, не раздумывая: жидкий холод прошёл по горлу, мир дрогнул, цвета провалились, оставив густую, вязкую серую палитру. Тьма перестала быть сплошной — у неё появились границы. Стены вынырнули из мрака с неровными швами, по камню потянулись тёмные потёки, в сточной канаве заструился тусклый блик воды. На влажном камне местами проступали расплывчатые отпечатки лап. Канализация тянулась впереди одинаковыми, серыми кишками. Ирен двигалась осторожно, без суеты, позволяя телу подстраиваться под узкое пространство. Время от времени дорогу ей пересекали грязевые крабы — тяжёлые, недовольные тем, что их кто‑то потревожил, щёлкающие клешнями. Их угрожающий вид вызывал у неё лишь лёгкую насмешку, она спокойно шла на них, а тем оставалось только торопливо пятиться в сторону. В чёрной воде то и дело мелькали быстрые тени — хищные рыбы вспарывали поверхность острыми плавниками и исчезали, оставляя лишь круги. Тело привыкало к темноте, к запахам, к сдавленному эху, пока в какой‑то момент Ирен не поняла, что слышит уже не только воду. Монотонный шум стоков отступил на задний план, уступая место другим звукам. Капли, падающие с потолка, перестали быть главными — их перебили приглушённые, ровные отголоски шагов, гулко отдающиеся в камне. Воздух стал менее тяжёлым: к сырости примешались тонкий запах дыма, железа и масла для факелов. Ирен замедлилась, ладонью ощупывая стену. Шершавый камень канализации постепенно сменялся более ровной кладкой, под пальцами исчезли грубые швы, появилась почти аккуратная поверхность. Через несколько шагов её рука наткнулась на узкую, едва заметную щель, откуда мягко падал тусклый, тёплый свет. Она опустилась на колени и заглянула в расщелину. За толстой стеной тянулся коридор Имперской тюрьмы: ровный каменный пол, факелы через равные промежутки, тени решёток на стенах. У Ирен во рту возник знакомый металлический привкус, от этого ощущения внутри приятно потянуло, как от запаха крови для голодного зверя. Всё сложилось как нельзя более удачно: смены стражи, которые она уже знала по часам, скрытый вход, оказавшийся именно там, где должен, серая роба, сливающаяся с камнем, кинжал и её жертва, даже не подозревающая, что смерть уже дышит ему в затылок. Между наблюдением и действием остался один короткий шаг, а Ирен не была из тех, кто любит оставлять такой шаг на потом. Она поправила на себе грубую ткань, проверила, не выдаёт ли оружие себя ни складкой, ни тенью, и позволила себе едва заметную, хищную улыбку. В голове прозвучала сухая, почти деловая мысль: «Раз уж ночь сама ведёт к цели, глупо заставлять Отца Ужаса ждать». С этой мыслью она оторвалась от стены, её пальцы уже искали неровность кладки, слабое место, где скромный лаз превращался в дверь, ведущую в чужую последнюю ночь перед казнью.