Глава 13.

      Я жру его смятение.       Мне нравится его страх, и Фенрир теперь пахнет иначе. К терпкому запаху пота и ореха прибавился странный луковый оттенок. Говорят, это кортизол. Людям редко удаётся уловить этот аромат, но волки чуют его легко.       Фенрир впивается в меня взглядом, явно размышляя над ответом. Но что бы он ни сказал — всё пустое. Его аргументы бессильны против фактов, озвученных мной. Сейчас я держу ситуацию в руках — а значит, и его.       Мои губы вновь изгибаются в победной усмешке, и я уже готов подбросить дров в огонь, как вдруг…       — А ты поступил иначе с Пэнси? Ты же повёл себя точно так же.       — Нет. Не так, — возражаю слишком резко и ненароком ловлю себя на лжи.              Слова бьют наотмашь.       Теряюсь так быстро, что, кажется, физически чувствую, как надпочечники выделяют кортизол уже у меня. Инстинкты, пресловутое превосходство и сила меркнут. Плечи стыдливо и невольно опускаются, а взгляд устремляется в пол.       — Что молчишь? — тем временем улыбается Фенрир, отстраняясь.       И я почти сползаю вниз по шершавой стене пещеры, но успеваю ухватиться за жалкие крохи самоуважения и выпрямиться, дабы ответить Сивому.       — Я не крал её у семьи. Не запирал. И всегда оставлял выбор, — произношу уверенно, встречаясь взглядом с Фенриром. Ни в коем случае нельзя показывать слабину. Слабина — верный путь к потере контроля.       Сивый неспешно вынимает пачку сигарет и закуривает.       — Нет, ты просто преследовал её. Убил кузена, парня — или кем он там ей приходился… Воровал бельё, дрочил украдкой на её голое тело, а в полнолуние бродил вокруг её дома, как неприкаянный. Конечно, Билл, — Фенрир замолкает и выпускает клуб дыма, усмехаясь, а затем продолжает с едкой иронией: — Мы с тобой совершенно разные.       Рука сжимается в кулак.       — Я не отрицаю свою животную сущность, — чеканю я. — Да, был неправ, но признал это. И Пэнси знает обо мне…       Что за чушь я несу? Кому я вру? Ему? Себе? Всем сразу?       — А в чём разница между нами? В том, что ты косишь под хорошего парня?       — Какой тупой вопрос.       Самообладание трещит, распадается на глазах. Одно дело — заниматься самобичеванием касаемо Пэнси в одиночестве, и совсем другое — когда чужой человек тыкает тебя в правду носом, как нашкодившего котёнка.       — Какой оппонент, такие и вопросы, — вздыхает Фенрир, и я вновь ловлю на себе его цепкий взгляд. — Ты, конечно, подумал, что, ухватившись за болезненную тему с Нэнси, сможешь сломить меня. Но я слишком давно вожак и таких самонадеянных идиотов, как ты, встречал немало. Впрочем, ты… отличаешься от большинства.       — Наша разница в том… — начинаю я, делая шаг к нему. Дым неприятно щекочет ноздри, хочется поморщиться, но я лишь на миг задерживаю дыхание. — В том, что я сохранил человечность. Хоть какую-то.       — О, ну, — хмыкает Сивый, подбрасывая в воздух зажигалку, — браво, Уильям. Так и скажешь матери Джеймса на поминках. Но вот что я тебе отвечу: убийство — есть убийство.        Слова про мать Джеймса становятся триггером. Вместо ответа я бросаюсь на Фенрира, впечатывая его в стену пещеры. Сигарета падает на камни. Неосознанно рычу, словно пытаясь доказать свою силу физически, но он лишь смеётся мне в лицо.       Что с ним? Почему он, блядь, так спокоен? Чувствую, как лоб непроизвольно хмурится.       — Что? — насмешливо спрашивает Сивый. — Удивлён, как я, олицетворение ненависти и безжалостности, так легко позволяю тебе доминировать? — он театрально вздыхает. — Вот поэтому я вожак. Умение играть на чужих чувствах — отличный навык, чтобы быть выше других.       — Дерьма кусок, — выплёвываю эти слова и брезгливо отпускаю его, а тот лишь продолжает глумится.       Отворачиваюсь, потому что смотреть в это ублюдское лицо моральных сил нет. Кажется, если задержу взгляд хоть на секунду, то попытаюсь нарушить клятву и перегрызть Сивому яремную вену. Именно этого он и добивается — пробудить во мне зверя и доказать, что мы одинаковые.       — Видишь? — слышу позади. — Мы не такие уж и разные. Ты тоже животное — не можешь и секунду держать себя в руках.       — Не думай, что…       Но меня прерывает внезапно появившаяся в пещере Лаванда. Когда она вошла? Я настолько увлёкся перепалкой, что не почувствовал чужого запаха. Дракл, нужно собраться.       В отблесках пламени видно: Лаванда плачет. Сильно шмыгает носом, почти бьётся в истерике, трясётся вся, и её взгляд даже не касается меня, устремляясь прямиком к Фенриру.       Что опять случилось?       Делаю ещё глубокий вдох, прикрывая на миг веки. Краем глаза замечаю, что Сивый, лениво отталкиваясь от стены, вальяжной походкой приближается к Лаванде и заключает ту в объятия.       Это… очень необычно.       — Я всё… Всё сделала. Всё передала ей, — она обхватывает его так крепко, словно он — чистое спасение.       Но меня не трогают стенания Лаванды. Я цепляюсь за сорвавшееся с её уст «ей», инстинктивно понимая, о ком пойдёт речь.       — Так ты, — Фенрир чуть отстраняется от Браун и, вытирая слёзы своим большим пальцем с её грязных щёк, мерзко улыбается, — сказала нашей Пэнси, чтобы она не совалась в леса и не пыталась отыскать нашу стаю?

БАМ!

      Удар осознания настолько хлёсткий, что в глазах немного темнеет.

Пэнси.

      Я дергаюсь вперед к Фенриру, забываю о контроле в ту же секунду. Но тот, не глядя, вскидывает руку — и замираю на месте, ощущая невидимую силу, не дающую мне и шага сделать.

Клятва.

      — Что ты ей сделала? — мой голос позорно сипит. Меня трясёт от гнева и грёбаной безысходности.       Блядь!       Но Лаванда, продолжая тихо рыдать, кажется, намеренно игнорирует моё присутствие, подобострастно взирая на своего вожака.       — Ты что-то сделала нашей Пэнси, милая? — спрашивает Фенрир, переводя на меня ехидный взгляд.       А мне хочется выжечь ему язык за это мимолётное «наша Пэнси». Рука сжимается в кулак.       Сука.       — Ничего! — тотчас отзывается Лаванда, распахивая глаза. — Только предупредила! Честное слово! Теперь я… — она делает паузу, кусает губу и, сглатывая, продолжает: — Могу я увидеть своего ребёнка? Пожалуйста.       Она плотно зажмуривается, склоняет голову, прижимаясь макушкой к обнажённому торсу. Фенрир же властно, с превосходством смотрит на меня. Только на меня. Явно жаждет увидеть бурную реакцию. Хочет застать меня на диких эмоциях. Он… совсем не так прост.       — Думаешь, ты заслужила увидеть дочь? Ты же предала меня, — его костяшки проходятся по её сальным волосам, — рассказала Биллу тайну…       Паззл медленно складывается в одну картину.       — Я была так неправа! — она падает на колени, обхватывая его ноги руками, утыкается лицом в бедро и почти завывает: — Умоляю, пожалуйста, дай мне увидеть её. Пожалуйста, я всё сделаю!..       Но картина настолько мерзкая и абсурдная, что я, честно, не понимаю, что чувствую… И то явно не жалость. Плохо ли это?       Не знаю. Да и похрен.       — Как ты попала в дом? — этот вопрос волнует меня куда больше. Ведь я лично ставил защиту.       То ли атмосфера давит, то ли жар от костра, но дышать нечем. Отчётливо ощущаю испарину на лбу, и как спина мокнет, а мантия липнет к коже.       — Не говори со мной! — визжит в ответ обезумевшая Лаванда, бегло посмотрев на меня.       Взгляд её дикий, а голос настолько звонкий, что и я, и Сивый невольно морщимся от этого звука.       — Тише, милая, — Фенрир гладит Браун по голове, как псину. Затем, смакуя каждое слово, говорит мне: — Я отвечу: Империус. Просто приставил палочку к твоему горлу и произнес заклинание. Ты тогда был слаб. От голода.       Выдыхаю. Рука тянется к лицу, и я остервенело его растираю. Грязь и пот смешиваются с усталостью и виной, заполнившей меня всего. Подташнивает. Да и хочется сделать себе больно, тем самым наказав за проявленную слабость.       Раньше я отлично справлялся Империусом.       «Ну, — слышу подсознание, — раньше ты и волком не был».       — Не вини себя, — зачем-то говорит Фенрир, и я поднимаю на него равнодушный взгляд. — Подумаешь, выдал строжайшую тайну под пытками. Знаешь, скольких таких, как ты, я расколол на войне? Десятки, если не сотни.       — Ага.       Нужно срочно успокоить волка. Тот разбушевался настолько, что кажется, будто я обернусь прямо сейчас.       Покидаю пещеру под мольбы Лаванды, вытаскиваю последнюю, найденную где-то, сигарету и закуриваю, прикрывая веки. Запрокидываю голову, глубоко затягиваясь.       Гуляющий среди гор морозный ветер кусает мои щёки, а в голове только один вопрос: как всё исправить?       Или…       Как принять новую реальность?

***

      Шотландское поместье заметно преобразилось. Восстановленные стены больше не зияли прорехами, на полах заблестел новенький паркет, а сквозняки исчезли благодаря новым окнам. Весь мусор наконец-то вымели, уступив место добротной дубовой мебели и долгожданному уюту.       Рождество тоже прошло на удивление спокойно. Они с Пруденс разделили тихий ужин и обменялись символическими подарками. И хотя внешне всё выглядело мирно, глубоко внутри Пэнси не покидало чувство, что любой праздник сейчас совершенно неуместен. Это казалось неправильным. Неуважительным по отношению к Биллу.       И вот теперь, когда до обращения остается всего пара дней, волчьи инстинкты начинают брать верх. Мандраж усиливается, а паника всё чаще царапает горло изнутри. Чтобы окончательно не сойти с ума, Пэнси решает хоть чем-то отвлечься. Занять руки. Чем угодно. Возможно…       — Может, сварим аконитовое зелье? — предлагает она, жуя утиный паштет вприкуску с шоколадом.       Пруденс отрывается от книги и поворачивается к ней. Сначала непонимающе щурится, а затем, разглядев гастрономический кошмар в руках Пэнси, брезгливо морщит нос.       — Что ты ешь?       Пэнси опускает взгляд на свою еду и невозмутимо пожимает плечами.       — Утиный паштет с шоколадом. Очень вкусно, кстати, — она протягивает ей кусочек. — Хочешь попробовать?       Пруденс вежливо, но весьма категорично мотает головой.       — Ну и пожалуйста. Мне больше достанется, — хмыкает Пэнси, откидываясь на спинку дивана.       Её тело сейчас живет своей жизнью: всё время хочется есть, спать и… трахаться. Но о последнем пункте юной Пруденс точно лучше не знать.       — Не стоит варить зелья, пока ты беременна, — вдруг произносит Хиггс. — Все эти испарения… Боюсь, они плохо скажутся на ребёнке. Давай лучше отправимся в Центр, начнём подготовку к твоему обращению. Потренируемся и всё такое…       Но Пэнси внезапно цепляется за мысль — вопрос, который уже давно мелькал где-то на задворках сознания.       — А где твоя семья?       И в этот миг маска беззаботности на лице Пруденс даёт трещину. Нахмурив лоб, она сначала удивлённо моргает, затем отводит взгляд к камину и, сглотнув, отвечает:       — Папа умер. А мама после его смерти вернулась в мир магглов.       Блядь.       Пэнси и тактичность — вещи, как говорит Теодор, несовместимые. Точнее, сильно отдалённые друг от друга.       — Прости, — бормочет она, отодвигая тарелку. Паштет и шоколад разом теряют вкус. — Мне не следовало…       — Нет-нет, — Пруденс отмахивается и робко улыбается. — Всё в порядке. Это не травмирующий опыт. Просто… опыт. Мой папа был волшебником, а мама — магглой. Она приняла отца и его мир, приняла его ликантропию. И мою тоже. Но… — она замолкает, делая глубокий вдох. — Она не смогла смириться с папиной смертью. Его не убили, ты не подумай, он просто подхватил волчью хворь. Умер тихо, в кругу родных и близких. А маме… ей стало слишком тяжело. Я вечно пропадала в Центре, училась колдовству — в Хогвартс меня ведь не брали. Оставалась там с ночевкой чаще, ну, чтобы справиться с потерей. А она оставалась одна. Вот мы и решили, что ей будет лучше вернуться к моей бабушке. У них там свой бинго-клуб, караоке по выходным…       Кажется, Пруденс изо всех сил пытается спрятать грусть за напускной лёгкостью. А Пэнси вдруг становится стыдно за то, что она не завела этот разговор раньше. Пусть он и не самый приятный, но зато теперь они стали чуть ближе.       — Можем отправиться в Центр прямо сейчас, — предлагает Пруденс.       Пэнси напрягается. От одного этого предложения всё внутри словно покрывается инеем.       — Ты чего побледнела? — хмыкает девушка. — Всё будет хорошо!       И ведь правда. Теперь это её жизнь. Едва ли у неё будет другая. Значит, нужно принять метаморфозы с достоинством.

***

      Пэнси ожидала увидеть что-то вроде вольера. В прямом смысле этого слова. Возможно, территорию, огороженную колючей проволокой. Но перед ней предстала обычная заснеженная маггловская ферма с трехэтажным коттеджем, деревянным забором, густым лесом за домом и площадкой, которая летом наверняка зарастает зелёной травой. И… никаких клеток.       — Удивлена? Думала, я тебя в зоопарк отведу? — смеётся Пруденс, и её щёки покрываются румянцем на морозе. — Пойдём в дом, познакомлю тебя со всеми.       У Пэнси всё сжимается внутри от нарастающей паники. Она чувствует себя первокурсницей, впервые переступающей порог слизеринской гостиной.       Войдя в дом, она невольно ахает. Первое, что бросается в глаза — невероятные размеры пространства. Видимо, без Чар Незримого Расширения здесь не обошлось. Затем взгляд цепляется за огромную гору обуви у входа: кажется, здесь пар сорок, не меньше. Несколько платяных шкафов у стены едва закрываются от обилия курток и пальто.       — Ого, это такая люстра? С настоящим электричеством? — восхищённо спрашивает Пэнси, разглядывая потолок.       Пруденс тихо усмехается.       — Ага. Среди оборотней есть и магглы, и волкорождённые, и сквибы, поэтому Центр обустроен так, чтобы комфортно было всем, а не только волшебникам.       — Магглы?       — Да. На удивление, некоторые магглы обращаются после укуса. А некоторые…       Пруденс замолкает, но Пэнси и так знает ответ: большинство немагов умирает от слюны оборотня. Это не секрет. Просто неприятный факт.       — Ну пойдём, познакомлю тебя со всеми.       И…       Всё оказывается не так уж и плохо. В Центре есть главные, что было вполне ожидаемо, но они не называют себя вожаками, как грёбаный Фенрир. Это опытные оборотни, которые следят за порядком и помогают остальным сохранить человечность. У местных нет звериного оскала, от них не разит тем терпким, агрессивным запахом, которым провоняли Браун и её мужик.       Мужчины, женщины и дети не спеша обедают в просторной гостиной, негромко беседуют, смеются… Они выглядят совершенно обычными.       Заметив Пэнси, они тут же бросаются знакомиться, предлагают помощь и угощают фруктами. Признаться честно, такое обилие заботы и внимания мгновенно вгоняет её в лёгкий ступор и даже вызывает острое желание немедленно отсюда убраться. Но затем самая старшая дама, лет семидесяти на вид, по имени Агата Тёрнер, прикрикивает на остальных, чтобы те оставили Пэнси в покое. На удивление собравшиеся сразу же затихают, а мисс Тёрнер, добродушно улыбаясь, говорит:       — Пойдём, душенька, расскажешь мне всё о себе.

***

      Поздно вечером, когда до полнолуния остаются сутки, а тело после подготовки к первому обращению гудит, как после тяжелой тренировки, Пэнси с молочным коктейлем устраивается в кресле у камина. Большая часть оборотней уже разбрелась по комнатам и уснула, но несколько юных девушек возраста Пруденс сидят у огня рядом с мисс Тёрнер, читающей газету.       И Пэнси на инстинктивном уровне ощущает их пристальные взгляды. Она медленно поднимает на них отнюдь не дружелюбные глаза.       Агата, словно чуя напряжение, откладывает газету.       — Простите, — жеманно начинает кудрявая рыжая девушка, — я… просто хотела спросить… о…       — Спрашивай уже, — с излишней резкостью перебивает её Пэнси, откинувшись на спинку кресла.       Рыжая недоумённо переглядывается с подругой, но, поймав кивок Агаты, собирается с мыслями и, прочистив горло, наконец выдаёт:       — Расскажите, а каково это — запечатление… по ощущениям?       О, уже прям все в курсе?       — Люси, — строгим тоном осаживает девушку Агата.       — Что? Вы же разрешили спросить!       — Но не о таких вещах.       — Всё в порядке, — выдавливает из себя улыбку Пэнси. — Что именно тебя интересует?       Девчонки мгновенно загораются интересом.       — Всё, мисс Паркинсон! Расскажите всё!       Агата, кажется, тоже не прочь послушать: она окончательно откладывает газету и поудобнее устраивается в кресле.       С чего же Пэнси начать? С неописуемых ощущений истинных — или с дикой одержимости Билла? С тёплых объятий, что кажутся самым настоящим, идеальным и чистым, что только есть в этом мире, — или с жгучей, неконтролируемой ревности Уизли? С невероятно чувственного секса — или с ран, которые он оставляет на коже?       Ещё минуту назад ей казалось, что их отношения с Биллом — настоящая любовь, но сейчас, покопавшись в воспоминаниях, она уже так не думает.       Странно.       — Это как будто ты никогда не ел шоколад, а потом внезапно его попробовал и прозрел, — пытается отшутиться она. — Очень яркое и неописуемое чувство. Местами даже чересчур огромное и неконтролируемое.       — Он преследовал вас?       — Правда, что вы не сможете больше полюбить?       — Вы закрепляли связь под луной?       — У вас появилась сила?       Девчонки спрашивают наперебой, а Пэнси внезапно теряется, не зная даже, что сказать. Потому что мысли о Билле приносят смесь радости и боли. И смесь эта получается такой гремучей, что бросает в дрожь.       — Девочки, хватит. Мистер Уизли погиб. Говорить о нём не стоит.       Но Пэнси не слушает нравоучений Агаты. Она стремительно уходит в себя, невольно отводя взгляд к камину.       Ты любишь его? По-настоящему. Не из-за связи.       Вопрос словно протыкает голову, и Пэнси чувствует, как начинает щипать глаза.       Ты любишь его, Пэнси?       Создаётся впечатление, что она сходит с ума и голос в голове — уже далеко не подсознание.       Ты любишь его?! Отвечай!..       — Пэнси, — мягкое обращение Агаты отрезвляет. — Всё в порядке?       — А? Да, конечно, спасибо, — ложь слетает с губ легко и непринуждённо.       Но женщина в ответ лишь хмурится и, прогоняя девочек, пододвигает кресло и садится напротив. Кажется, сейчас начнется серьёзная беседа.       Успею сбежать?       — Я не одобряю того, что Министерство пытается убедить нас, — начинает Агата, — будто запечатление — это дикость и зло, ибо запечатление существовало у волков за тысячи лет до нашего рождения. Это в нашей природе… — она делает паузу, шумно вдыхая. — Но я и не одобряю само запечатление, Пэнси. — Взгляд Агаты тяжелеет. — Не одобряю принуждение, насилие и обращение…       — Билл меня не обращал! Это сделал Фенрир! — неожиданно для самой себя огрызается Пэнси, подаваясь вперёд.       У Агаты даже мускул на лице не дёргается от её выпада.       — Это происходит в ста случаях из… ста.       — О, ну этого мы уже не узнаем, — ехидно отвечает Пэнси.       — Не надо грубить. Я хочу помочь.       — Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Пруденс мне достаточно.       — Пруденс — отличный куратор, но она слишком молода, — Агата вынимает из кармана пачку сигарет и собирается закурить, но бросает взгляд на живот Пэнси и, недовольно поджав губы, убирает табак. — Она не справится с первым обращением беременной девушки.       Пэнси картинно вздыхает.       — К чему вы ведёте?       — К тому, что твои сомнения насчёт Билла — верны. И не стыдно понимать, что его действия были ненормальны и даже жестоки. Жестокость — часть каждого сильного самца…       — Откуда вы, блядь, знаете, как он вёл себя со мной? — Пэнси должна отстоять честь Билла. Обязана. — Вы ни хрена не знаете!       — Пэнси, — резче нужного говорит женщина, — если ты думаешь, что вокруг одни идиоты, а ты дохрена умная, то сильно ошибаешься. Говоря простым языком, в стае, — кажется, это слово даётся ей с большим трудом, — мы чувствуем друг друга. И я чувствую тебя. Да этого и не надо. В твоих глазах куда больше правды. Ты напоминаешь мне Нэнси и… мою сестру Эвелин.       Нэнси Лонгботтом. О ней рассказывала Пруденс. Фенрир запечатлелся с ней — и ту убили.       — Ни у одной из них история не закончилась «рекламой майонеза», что крутят по телевизору.       Пэнси совсем не понимает явно маггловскую метафору.       — Я пыталась спасти Иви. Правда, пыталась. Но та, поглощённая связью, отказалась от всего. Ушла в лес, стала тёткой Фенрира и… скитается где-то с ним. Или сдохла. Я не знаю. Меня же она ненавидит. Винит весь мир в смерти Кориуса, её истинного. Знаешь во сколько он обратил Иви? В двенадцать. Ему же было около двадцати. А знаешь, кто меня обратил? Тоже Кориус. По её же приказу. Запечатление превращает людей в животных…       — Мы и есть животные, — перебивает Пэнси, ощущая неистовое желание скорее закончить претящий разговор. — Мы, блядь, волки, Агата.       К чему она ведёт? Что Билл плохой? Что Пэнси — дура влюблённая?       Как же бесит.       — Не делай из меня врага, — слышит она за спиной, когда почти выходит из главной гостиной.       Замирает и оборачивается.       Агата смотрит прямо в глаза. До мурашек пронизывающе.       — Сначала он убивал ради тебя. А потом, — делает паузу, — случайно убил бы и тебя. Помяни моё слово. Нет в этой связи никакой романтики.