Часть 1

Ты то, что ты ешь. Вот пирожок с рынка возле дома, сладость отдаётся во рту. Люди приветливо улыбаются, пускай и не понимают, что за плата за это чувство своя. Сдача закончилась с хлебных припасов, а значит судьба решена. По приходу домой, минуя пролёты знакомых, вонючих и грязных лестниц, ждёт дверь, потерпевшая многие дни. Номер стёрт, ручка в хлам, обрамления нет и подавно. Ручка тянется ввысь, смотри не уколись о соседей могильные иглы. Дальше следует тот разговор, которым всегда встречают. Женщина лет сорока поглядит, сдачу денег своих ожидая. Еда — это жизнь. Крошки падают вниз, предвещая беду, ведь враги секрет не хранят. Вот замах, вот и боль, вот удар головой, вот нога в живот давит. Пакет из рук, встать не помогут, лишь слышать возможно упрёк. И действительно сколь же можно есть тот самый дурной пирожок. Ошибок подобных увы не прощают и голод почувствовав вновь, тень бессильная тихо сбегает, совсем не пытаясь уйти из этих оков. Боль стихает к вечеру, перебиваясь перемороженными пельменями и мутноватой водой из под крана. Ведь вечером будет разгулом для мамы, так чувством не грех помыкать, не видно увы не зажившие раны и вот всё по новой опять. Не беги от еды, не беги от вражды. Смирись и прими, а иначе умри, но видно намёки те были пусты. Все мило смеются, в глазах тая зависть, сжечь ведьму готовы они. И слышно и видно их милые мысли, где кровь окропляет цветы. Вес — цифра скупая, а талия — верёвка, что стягивая петли мёртвую хватку. Вопросы идут как организм выживает на парочке капель воды, ответ крайне простой, хотя и невнятный. Нет вкуса — соблазны долой. Язык уж давно не ощущает суть вкуса еды столь родной. Некогда грубая мать всё хлопочет, ребёнок не ест и молчит. Свекровь всё по стенке стучит, бесов мнимых из тёплого крова сгоняя, бедняжку стараясь спасти. Старший сын безучастно отводит свой взгляд, пропуская капельки чувства вины. И только отец остаётся сторонним, не желая на встречу идти. Ребёнок сидит над тарелкой, взяв в рот небольшой кусочек полу протухшего мяса и без вопросов сьедает заплесневелую корку хлеба. Всё одно — обычное месиво, без вкуса и без запаха, если бы не густота, то оно бы наверное осталось бы попросту незамеченным. Еда давно стала чем-то вроде ежедневного ритуального топлива для удовлетворения физических потребностей, но не приносила за собой ничего. Даже торт, купленный единственный раз по случаю грандиозных похорон дедушки не отличался от обычной рутинной пищи. Еда — ничего и всё же возможен похоже обратный исход. Ребёнок телом уже совсем не мал, по крайней мере не смахивал на пятилетнего. Обыкновенный рост под 168 сантиметров выделялся порезом на деревянном косяке дверного проёма. Тёмные волосы спадали с плеч, едва доходя до середины спины, грудь первого размера, осиная талия, словно утянутая невидимым корсетом, конечности больше напоминающие спички, утопающие обыкновенной ткани. Отсутсвие обыкновенно неприятных дней для женщин — единственное, что делало её ребёнком. И вот вроде чужие руки протягивают до боли знакомый, родимый пирожок. Недоверчиво берёт в руки, глядит, вертит, пытается унюхать хоть капельку от позабытого запаха. Брат словно приручает дикого зверя, ладонь мягко опускается на голову. С трудом и опаской она откусывает кусок, а затем ещё и ещё. Вкус постепенно проклёвывается, но лишь пока рука касается головы. Еда — мир. Чудо свершилось, ребёнок вновь ест, мать говорит, что та справилась с комплексами, бабка благодарит всю святую троицу, а отец безразлично закуривает очередную сигарету. Но никто не видит, что на ноге у неё лежит всё та же рука, что сумела недуг усмирить. Пирожки всё идут, вес набирается, но тянет он счастье на дно. Мир бьёт больно часто. Под потолком уже счастье висит. С рук капает кровь, ноги босые, исполнены разных заноз. Мать плачет, ругаясь, сходя потихоньку с ума, надежда последняя вмиг погибает, не сумев счастье снять с потолка. Портреты молчат, отец на диване, свой взгляд весь в экран погрузив, а бабка за сердце себя вдруг хватает и падает в один миг. Ищи не ищи, а вкус вновь уходит. Вот на кухне она час сидит, в тарелке холодная пламень на хлебе. И вот к ней потянется та, обед свой единственный запивает, мутнее здесь стала вода. Желудок молчит, утопленный в луже грязи и маленьких трупиках крыс. Свет проникает сквозь занавески кружевные, падая в комнаты глубь. А счастье висит. Еде не даёт определения... Живот ведь уже не болит, вставая со стула, всё не замечая квартирки уж больно гнилой вид. Она счастье не понимает, желая вновь вкус у еды ощутить. Топливо, уголь, нефть... Чувство сытости вечно она ощущает, уж вкусы любые совсем позабыв.