Часть 1

Алеников с трудом понимал, что происходило вокруг. С того самого дня, когда он приехал в этот проклятый Склиф и увидел, как тело его сына вывозят из кабинета, Алеников будто очутился в другой реальности. И многое не помнил, и не понимал. Но вот что Алеников помнил отлично, как он, не раздумывая, кинулся к каталке, на которой лежал его сын, как его остановил один из врачей и как Ирина, словно из ниоткуда, появилась возле них. Помнил, как они уводили его в сторону и оба что-то говорили, но что именно, Анатолий уже не слышал. Для него это был просто белый шум, и вычленить какие-то отдельные слова у него не получилось. А уж понять их смысл он и подавно не мог. В голове у мужчины безостановочно крутилась лишь одна мысль: «Там мой сын». В себя он пришёл только через несколько часов в одной из палат отделения. Ясность, ужасная и беспощадная, настигла его только в день похорон. Когда Анатолий увидел гроб своими глазами, увидел, как его опустили в землю и сотрудники ритуальной службы безжалостно, будто на автомате, стали засыпать этот гроб сверху землей, он понял, что сына больше нет. Его сына больше нет. Вокруг стояла толпа народу и все то и дело бросали на него взгляды, полные сочувствия и сострадания. Этих людей он даже помнил, к своему удивлению. Все они были сотрудниками той больницы, которая забрала у него единственного ребёнка. Вот молодой мужчина, который привёз в Склиф его избитого и раздетого сына, вот мужчина постарше, который оттаскивал его от каталки и был последним, кто видел Толика живым. Вот тот врач, что ездил с его сыном на тренинг, а вот Кривицкий, рядом с которым Толя крутился в его первый рабочий день. Вот их регистратор, вот толстая и голосистая медсестра, из-за которой в кабинет ворвалась полиция. Кто знает, может, не будь их там, в больнице не раздался бы тот самый оглушающий роковой выстрел, забравший жизнь его сына. Все эти люди молча стояли, и никто из них не проронил ни слова. Только тогда, когда могилу полностью засыпали и поставили крест, они, выразив банальные слова поддержки, стали расходиться. Тогда Алеников остался стоять возле могилы один. С черно-белой фотографии на него смотрел молодой, красивый и улыбающийся Толик. Живой Толик… Долго выстоять Алеников не смог — сердце его словно зажало в невидимые тиски так, что мужчине начинало не хватать воздуха, а взгляд сына словно выжигал его изнутри. Стараясь отдышаться, он ослабил галстук и расстегнул пуговицу на рубашке. Это не помогало. Но боль эта была не физической, а душевной. Удивительно, но сам мужчина за эти годы уже успел забыть каково это, когда болит душа. От могилы ушёл Алеников лишь тогда, когда заставил себя ещё раз посмотреть на фотографию. Неровной походкой он дошёл до первой попавшейся скамьи и упал на неё. Первые несколько минут мужчина невидящим взглядом смотрел перед собой. Потом он достал из внутреннего кармана пальто бутылку водки и решительно открутил крышку. Алеников сделал большой глоток и скривился, когда горькая водка пошла вниз. Сразу стало жарко. Не прошло и минуты, как Анатолий снова поднёс бутылку ко рту, но второй глоток он не сделал. Почувствовав на себе пронзительный взгляд, он поднял голову и заметил стоящего возле него мужчину. И когда он успел подойти? Мужчиной этим был тот самый врач, ставший свидетелем гибели его сына. Алеников вздохнул, все же глотнул из бутылки, и протянул эту самую бутылку стоящему рядом человеку. — Нет. У меня смена сегодня, — спокойно сказал мужчина. В ответ на отказ Алеников только пожал плечами и опять сделал глоток холодной водки. — Это не поможет, к сожалению. Алеников повернул голову в его сторону. — Да откуда Вы знаете, что поможет, а что нет? — с горечью и досадой спросил он и нервно хмыкнул. Мужчина отвёл взгляд в сторону и украдкой взглянул на один из множества памятников. Потом он посмотрел на Анатолия. В глазах этого мало знакомого человека Алеников увидел понимание и такую же, как у него самого, тоску. — Знаю. — Кто у Вас здесь? — Сын. — Давно? — Пять лет назад. Алеников опять сделал большой глоток водки и ожидаемо скривился. — И что мне делать? — этим вопросом Анатолий нарушил возникшее между ними молчание. Мужчина сел рядом с ним на скамью и вздохнул. — Это придется принять, Анатолий Борисович. — Мне сегодня какая-то дура говорила, что нужно помолиться, что станет легче. Мне станет легче? — спросил он, делая еще один глоток. Его собеседник покачал головой. — Легче Вам не станет, — со знанием дела сказал хирург. — Вы просто научитесь с этим жить. Придется научиться…. Алеников закрутил крышку, отставил бутылку в сторону и посмотрел на врача. — Вы научились? — спросил он. Сейчас Аленикову при всем его нежелании видеть кого-либо, все же нужно было поговорить с кем-то. С кем-то, кому было так же плохо, как ему самому. Кто прошел через это все и сумел не сойти с ума. Этот человек был подходящим вариантом, как оказалось. Потому что с Павловой он говорить не хотел вообще. Даже смотреть на неё спокойно он не мог. Потому что она была виновата, она отправила его Толика на эту чёртову диспансеризацию. Этот врач тоже был отчасти виновен в том, что он стал свидетелем гибели его сына. Но больше всех остальных он винил ту самую медсестру, которая вызвала полицию. Ведь может быть, не сделай она этого, Хромов, так вроде его звали, смог бы поговорить с его сыном. Смог бы уговорить. Ведь Толя не был сумасшедшим. Не был же? — Практически научился, — тем временем ответил ему мужчина. — Знаете, — Алеников снова заговорил и хотел обратиться по имени к собеседнику, но понял, что имени он не знал. — Иван Николаевич, — догадавшись о причине заминки, сказал хирург. — Знаете, Иван Николаевич, я его ведь из Базеля забрал потому, что…дружки у него были странные, Толик не общался там ни с кем другим. Только с ними. Я думал, на родине будет лучше. И вроде в отделении у него неплохие отношения с вами со всеми были. А потом его какие-то уроды на улице раздели. — Да, мне рассказывали… — А я с ними сделал то же самое, что они сделали с моим ребенком. Я думал, Толику легче станет, а стало только хуже. Вот скажите, что я не так сделал? — в голосе Аленикова было слышно отчаяние. Отчаяние, как отца, который пытался помочь сыну, как только мог, а не деле он потерял доверие Толика окончательно. Только теперь Алеников это понял. — Вы бы на моем месте не заступились бы за сына? Не наказали бы этих…сволочей? — Я не знаю, — честно признался его собеседник. — Вот в такой ситуации я не был, чтобы мне приходилось кого-то наказывать. Поэтому, я не знаю. — Вы могли его остановить? — спросил Алеников. Этот вопрос он задавал себе все время: а кто мог остановить Толика? Он сам? Скорее всего, его бы сын и не послушал. Хромов или Павлова? Или психолог? — Анатолий Борисович… — Хромов тяжело вздохнул. Говорить Аленикову о том, что он считает себя виноватым, Хромов не стал, понимания, что Анатолию Борисовичу от этого легче не станет. Хотя Хромов определенно чувствовал свою вину. Ведь тогда Толик не был настроен агрессивно. Он был тогда скорее потерян, разбит, раздавлен. Но он не хотел никого убивать. И возможно стоит признать, что не будь там полиции в тот день, Толик бы не занервничал и не выстрелил. Возможно, у Хромова был шанс остановить парня, но он им не воспользовался. Да, он был виноват. Но если он скажет об этом Аленикову, его душевную боль это никак не уменьшит. — Не отвечайте, — Алеников снова протянул руку к бутылке, но его остановил собеседник. — Анатолий Борисович, может, не надо? Пойдемте, — спокойно, но настойчиво произнес Хромов. Он встал со скамьи и помог подняться Аленикову. Ноги у Анатолия были будто из ваты, передвигать ими у него получалось с трудом и поэтому он буквально повис на хирурге. Початая бутылка с водкой осталась одиноко стоять на скамье, от которой двое мужчин медленно, но верно шли в сторону выхода из кладбища. Из кладбища, где навсегда остался Толик. Молодой, наивный, добрый, впечатлительный Толик. Алеников даже не заметил, как Хромов довел его до машины. Его усадили на заднее сидение. Хромов перебросился парой слов с водителем, пожал ему руку и пошел в другую сторону. Водитель сел на водительское место и повернул к нему голову. — Анатолий Борисович, куда Вас отвезти? — Куда угодно, — безразлично сказал Алеников. Ему было все равно, куда ехать. Вернее, ехать ему было некуда. Возвращаться в пустой дом, где лежали вещи сына, каждый раз было невыносимо и больно. Больно было понимать, что его ребенка больше нет. Что он не успел к нему, не понял вовремя его, не предостерег. Что не смог или не захотел помочь… И больно было признавать, что хирург тот был прав — ему придется научиться жить с этим. Или не жить вовсе….