История в осколках

      Он был хранителем очага всё своё долгое существование, с самой постройки полуразвалившегося подвывающего дома. У них на двоих было одно сердце, омрачавшееся теперь общей бедой — умерла их старушка.       Кому теперь выть, предупреждая тёмный час? Кого ради ухаживать за единственной коровой? От кого прятаться в давно заброшенной конюшне? И кто, скажите, пожалуйста, поставит ему миску молока в урочный день?       Они были заброшены.       В растерянности ходил он от красного угла к печи, спускался в погреб позвенеть ложкой о старушкины запасы варенья, поднимался на свой родной чердак, а затем забивался в закут и плакал, точно ветер заблудился меж кирпичей.       В один из таких дней он взял да нашёл альбом старушки. Выцветшие фотографии смотрели на него милым сердцу лицом и успокаивали постепенно гаснущий разум. Вдруг внутри вспыхнула искра — может, узнавание, может, надежда, а скорее даже одно за другим — и он понял, что ему нужно делать. Загадал желание тому, кому старуха под образами молилась, и снова заходил-завеял, забился, заплакал. ***       Проснулся паренёк в местной поликлинике с какими-то проводами к самым синим линиям на руках, с прозрачным мешком, подвешенным слева-сверху и некой молодой женщиной рядом, что поражённо глядела на него, точно нежить — хи-хи! — увидела.       Она подошла, растерянно покрутившись, смотрела куда-то над ним, что-то трогала, а тот возьми да попытайся встать. Испугалась женщина и сильно нажала на грудь, обратно уложив на койку.       — Вам нужно лежать, — сказала она, кого-то громко призывая.       Заметались люди в белом, словно привидения, но наоборот — живые до ужаса, да ещё такие серьёзные! Всё проверяли, вопросы задавали, между собой тихо переговаривались, а он хоть и слышал — ничего понять не мог. Язык какой-то свой выдумали и нелюдей честных пугают!       — Как вы себя чувствуете?       — Выпустите меня на волю, тогда совсем хорошо чувствовать себя буду, — проворчал он.       — Вы знаете, сколько здесь пролежали?       В голосе послышалось что-то, что он, ещё пока безымянный, задним числом назовёт первым перуном надвигающегося ненастья. Но сейчас он лишь поморщился от внезапной… чего? Головной боли?!       — Понятное дело нет, — поморщившись, продышал он.       Он. А кто он?       Как здесь оказался?       — Дима! — всхлипнул кто-то в стороне, — Дима, — уже прошептали прямо ему в лицо. Значит это он. Дима. Хорошо, хоть и неожиданно.       Вдруг в голове будто что-то щёлкнуло. Он всмотрелся в лицо, в глаза, полные надежд и страхов, и… рассмеялся. Впрочем, тут же замолк и схватился за голову. Женщина в белом нахмурилась. Знакомая незнакомка замерла, затем залепетала что-то, засуетилась.       — Это, должно быть, шок.       — Д-да, наверняка.       — Ты ведь моя сестра, верно? — спросил парень.       — Конечно. Ты помнишь, как меня зовут? — аккуратно спросила она.       В голове замелькали фотографии. Двое детей играют друг с другом в песочнице. Какие-то образы со дня рождения. Что-то с собакой, большой и пушистой. Первое сентября. Фото на берегу моря со всей семьёй. Выпускница в чёрной мантии вместе с подругой. Олеся. Олеся Скворцова.       «Я нашёл тебя», — подумал он с расцветающей улыбкой на лице.       — Олеся…       — Да, — улыбнулась она с каким-то видимым облегчением.       — Что «да»? Забери меня отсюда. ***       В новом доме он приживался не то, чтобы хорошо. Дело даже не в том, что Олеся была плохой хозяйкой или вроде того, а в том, что быть Димой оказалось слишком просто. Не было никакой искры в этом сером парне. Вся жизнь была понятна новому Диме. Понятна и предсказуема. От этого что-то будто загнивало внутри, как гниют корни перелитого домашнего растения.       Младший брат. Школьник. Учится в выпускном классе. Наверно, попробует стать программистом, потому что всю жизнь возился с компами. Уже и курсы присматривал до того, как начал заканчиваться.       Не было ясно, что именно случилось. Даже новой, казалось бы, личности.       На самом деле воспоминания, что проявлялись в его голове не по дням и даже не по часам, а будто по минутам, дела не проясняли. Вот он был не лучшим, но достаточно способным учеником, чтобы пару раз съездить на олимпиаду по математике. Вроде как никто его не бросил и не обманул, но только временами стало будто сложно вставать с кровати.       Потому что зачем?       И этот страшный вопрос, однажды неосторожно выпущенный наружу, начал подкрадываться к нему из каждого угла.       Зачем он делает то, что делает?       Со временем от бессмысленности стало программироваться ощущение какой-то брошенности своим собственным "я", будто тело больше не контактирует с мозгом.       По крайней мере в этом как-то признался старый Дима в одном из разговоров со своей сестрой — единственной, кто всё ещё выслушивал его, с кем можно было попробовать пошутить на автомате и тут же на собственную шутку отреагировать. С кем, как бы странно это не звучало, можно было одновременно не притворяться нормальным и делать вид, что мир не горит к чертям собачьим. Кто-то, кто не будет зудеть о том, что он напрасно прожигает свою жизнь, когда мог бы уже пойти на подготовительные курсы или найти работу, чтобы обучаться на месте. Она была тем, кто давал дышать.       Дыхания отчаянно не хватало.       От старого Димы, у которого что-то двигалось и ехало, в наследство досталось умение уходить от проблем, когда это требовалось. Этим новый Дима в новой для него реальности и занимался. ***       — Если бы ты знала, какие странные мысли в голову лезут. Ладно бы по делу, так ведь нет. Как будто что-то хочется иногда. Всё ещё. А радости это особо не даёт, как если бы я хотел чего-то по привычке.       Он сидел за компьютером, а сестра читала книгу на диване неподалёку. Как-то так они и общались после её работы в поликлинике: она читала, наконец, что-то для души и полчаса сидела с братом в одной комнате. Оба негласно занимались рядом тем, от чего без проблем могли отвлечься, что нередко и происходило.       — Это депрессия. То есть, — тут же поправляется она, — это может быть депрессией. Я заметила, что последние пару месяцев тебе будто бы тяжело. Подумала, что это просто летняя нега подобралась раньше времени, но если честно, стоит хотя бы сходить и поделиться этим, например, с тем же школьным психологом, — проговорила Олеся, перелистывая страницу. Она всегда делала несколько дел одновременно.       — Она считает меня симулянтом. Причём отказывается говорить даже, что именно я симулирую. Чтобы не гуглил, — сказав это, Дима заулыбался. В последнее время ему что только гуглить не приходилось.       — Тогда можно сводить тебя к психологу вне школы. Что скажешь? — спросив об этом, она отвела взгляд от книги и подняла его на брата. В её голосе послышалось что-то беспокойное. Очевидно, она не забыла того, что он как-то оказался в больнице.       Парень неопределённо хмыкнул, не отрываясь от монитора. Его будто переклинило.       А как он там оказался, кстати? Почему никто этого с ним не обсуждает?       Почему все делают вид, что ничего не произошло?       Почему-то он побоялся спросить об этом. Как если бы знал, что услышит в ответ. ***       — Знаешь, я понимаю, что есть всякие депрессии и подобное, но может мне просто жить тошно? От самого себя, знаешь?       — Тебе слишком долго от себя тошно. Давай… давай съездим к психиатру. Вместе. Мы хорошего найдём. С троих нас, родителей и меня, денег соберётся. Решим уже эту проблему.       — Какую именно? Что я не знаю, что с жизнью этой делать, которая на меня свалилась? — начал он, внезапно даже для себя распаляясь. — Или что я не умею, не могу быть человеком?!       — Ты катастрофизируешь, — сказала она, прикрыв глаза. Вероятно, в раздражении на саму себя, но брату это знание было недоступно.       — Нет, тут я, наверное, всё-таки прав, — тут же успокаивается Дима. Вся злость будто выгорела внутри. Дымит, но не горит больше. — Знаешь, всё-таки быть человеком надо уметь. Я, кажется, не умею.       Пауза, которую разбавляли только клики мышки, когда Дима механически гасил мобов в очередной новой ММО. В какой-то момент снова шелестнула страница. Затем разговор потёк дальше, как можно дальше от тем, обсуждать которые они были, кажется, одинаково не готовы. ***       Это была тяжёлая ночь. Одна из многих, впрочем. Он привык ненавидеть их.       Дима сидел в кровати, не в силах даже заставить себя лечь. Это было бессмысленно. Нет, хуже — это было предсказуемо, так предсказуемо. Стоило ли надеяться поспать хоть сколько-нибудь?       Вероятно, нет.       В глазах уже плыло, но как только голова касалась подушки, он становился отвратительно, болезненно «бодр». Это было похоже на проваренность всего тела, на специфическую сухость в мозгу.       Время от времени он всё же ложился и пробовал уснуть.       «Который час? Нет. Нет, лучше не проверять».       В первую такую ночь он, помнится, просто включил компьютер. Потом приспособился спать с телефоном под боком. А теперь…       Теперь, когда телефон на ночь у него отбирали, он оставался наедине со своими мыслями и задавал вопросы. Кому? В Бога он не верил. Получается, разговаривал сам с собой. Как душевнобольной.       «Рефлексирующий», - поправил он самого себя, особо в это не веря. Четырнадцать часов за компом каждые сутки рефлексией не отдавали.       Как долго он будет прожигать свою жизнь?       Откуда это ощущение чуждости всего окружающего его мира?       Однако вскоре и вопросы, казалось, иссякли, заменяясь серыми картинами настоящего, прошлого и будущего.       И пустота, с которой он пытался общаться, пустота, которой был он сам, молчала в ответ.       Так шли дни, недели. Месяцы. ***       Однажды она просто пришла домой и нашла брата спящим каким-то неземным сном. В самом деле, он совсем будто спал, уткнувшись носом в сгиб локтя и легко улыбаясь. Впервые с момента его возвращения не видно было складки меж бровей. Какое-то странное молчание поселилось в сознании, будто бы какая-то мрачная торжественность. Она подошла к нему, почти не дыша, ступая так, что не было слышно и звука. Совсем скоро она позвонит в скорую и будет плакать в телефон. Затем глубоко дышать. Позже, когда его уже увезут, она будет кричать и выть, пытаясь понять, как такое могло произойти, что она сделала не так.       А он будет здесь. Следить за ней незримо, неслышимо. Всегда.