Дышать под водой

Джин, слегка растерянно озираясь, взошла на мраморное крыльцо – особняк был несколько меньше вестчестерского, но все равно это был совершенно не такой дом, где на самом видном месте у входа могла бы красоваться кнопка электрического звонка, а в самой двери была бы пробита дверца для кошки. Но высокие врата с выцветшим витражом наверху сразу отворились перед ней, и дворецкий пригласил ее войти. Джин поблагодарила его и неуверенно ступила внутрь. То, что последние десять лет она считалась единственной наследницей Вестчестера и вообще всего огромного состояния Ксавье, никак не помогало ей преодолевать робость перед всем этим потускневшим великолепием. К тому же теперь статус Джин в этом качестве оказался не до конца ясен, что, впрочем, вызывало скорее облегчение, чем разочарование. Почти полностью сомкнутые плотные портьеры в огромном парадном холле родительского дома Эммы Фрост едва пропускали свет, и Джин подозревала почему. Здешний интерьер влетел когда-то – лет пятнадцать назад – владельцам в копеечку, но все модные тогда штучки вроде сочетания изумрудных, салатовых и темно-красных стен сейчас смотрелись безнадежно вульгарными и провинциальными, и Эмму от всего этого наверняка уже передергивало. Но что-то помешало той затеять полное переустройство – может, нежелание сразу после въезда выметать из семейного гнезда всю память о родителях, а может, банальный недостаток денег – утратив за десять лет контроль над «Фрост Индастриз» и большей частью собственных счетов, Эмма была вынуждена вступить в то, что осталось от наследства, чтобы не оказаться совсем на мели. - Джин! Эмма сбежала ей навстречу по покрытой изумрудным ковром лестнице – в кое-как накинутом белоснежном халатике со страусиным пухом на вороте, и Джин будто оказалась внутри живого облака из шелка, растрепанных платиновых локонов и до боли знакомого тонкого запаха жасмина с примесью чего-то горьковатого – Эмма порывисто обнимала ее, целуя в лоб, в щеки и в нос. - Пойдем в мою комнату, тут невозможно… Господи, как же ты выросла. Но почти не изменилась! - Изменилась, на самом деле. Мне нельзя иметь… одну внешность. Но эта вроде как та, которая должна была получиться сама собой. - Ты просто красавица. Джин ухмыльнулась, не в силах оторвать глаз от самой Эммы. Она слишком хорошо помнила, как когда-то эта ослепительная молодая женщина спасла ее, потом стала центром ее жизни, а потом своей смертью перевернула все к таким чертям, что глаза все еще крыло черным от одной мысли. Но вне воли и вне желания Джин снова ощущала, как у нее внутри все само собой встает на свои места, а ушки на макушку. Хотя было сложно поверить, что Эмма когда-то действительно годилась ей в матери – сейчас она выглядела для Джин скорее как старшая сестра. Комната Эммы предсказуемо оказалась изысканно-минималистичной, сияюще новой и почти полностью белоснежной – такой, что Джин стало даже чуточку неловко, когда она в своих джинсах присела на софу, похожую на дизайнерский сугроб. - Ты чего-нибудь хочешь? Скажи, принесут прямо сюда. - Эмма, я хочу… можно попросить тебя снять иллюзию? Или ну хотя бы расскажи, что случилось, если это возможно. Я понимаю, что иногда… важно просто обозначить границу. Если что, ты в полной безопасности. Я ни за что не буду пытаться что-то взломать. Но я не представляю, как мы сможем поговорить нормально, если я знаю, что ты прячешь что-то… настолько глобальное. Эмма смерила Джин оценивающим взглядом с ног до головы – в синих глазах не осталось ни капли сентиментальности. - Здесь не происходит ничего дурного. Но если я показываю, ты никому и ни за что об этом не рассказываешь. Вообще никому. Как бы тебе ни хотелось. Иначе… ну, поговорим как получится, что делать. Договор? - Договор. Джин вгляделась. - Нееееет, - медленно проговорила она и почувствовала, как мягкая софа продавливается чуть ли не на пол-ярда вниз под ее ладонями. – Нет. Нет, такого не может быть, потому что не может быть никогда. - В смысле? У тебя какие-то проблемы с принятием, откуда берутся дети? - Это совершенно четкий пятый месяц. А я вернула тебя три месяца назад. Такое просто невозможно. Если только не… О нет. Господи, нет. Эмма, сидящая на кровати в спортивном костюмчике, состоящем из белого худи, голубых брюк и голубой повязки на волосы, чуть скривила губы и пожала плечами. - Так вот что ты тогда имела в виду, когда сказала тогда, что тебе нельзя умирать! - Джин чуть не задыхалась от ужаса. - Боже, малыш, ты это помнишь. - Да уж попробуй такое забыть! У тебя есть что выпить? - Джин, не наглей, пожалуйста. - Все в порядке, если у тебя нет, я сейчас съезжу и куплю. Эмма вздохнула, немного неуклюже поднялась, выдвинула из стены у изголовья кровати длинный белый столик и приподняла панель над ним – за ней оказался мини-бар с холодильной полкой и отсеком для льда. - Виски, чистый. - Я вроде тебя этому не учила… - Самообразование. - Я в том смысле, что могла, - Эмма тоскливо проследила за траекторией наполненного ею бокала, который Джин наполовину осушила первым же глотком. Потом шлепнула ладонью по покрывалу рядом – залезай сюда. Джин подчинилась. - Он знает? - Нет. - Будешь рассказывать? - Нет. Пока точно нет. - Почему? - Потому что он даже меня не может вынести. Ему сейчас чем лучше, тем хуже. В смысле, чем что-то было ему дороже, тем сильнее ужас это потерять. Это бессознательно. А на уровне сознания это крайняя опустошенность и «Эмма, прости, я больше не могу». Я же одним своим видом каждый раз напоминаю ему, как он не смог меня уберечь. - Ты побывала у него в сознании? - А что мне было делать? Прекрасный разум, если бы увидела десять лет назад – втюрилась бы еще сильнее. Ты же тоже там была. - Я… всегда старалась делать это… очень ограниченно. Потому что… ну… я не могу. Так что, считай, меня там почти не было. Но кое-что… - Что? - Если честно, я не знаю, способна ли я сама как человек на такую… - Любовь? - Одержимость. Я очень люблю Скотта, не представляю без него своей жизни и вполне готова отдать ее за него, и с личным у нас тоже все хорошо, но это… То, что было тогда между вами… - Мда. - Как-то так. - Джин, зайчик, запомни - вот поэтому и нельзя никогда отдавать кому-то себя без остатка. Да хотя бы потому, что этому кому-то потом может ужасно понадобиться что-нибудь еще, а у тебя уже ничего не будет. Но я сама виновата. Он же весь был как красный флаг размером с Оклахому. Я даже рада, что ты теперь больше похожа на меня, чем на него. Джин поежилась. - Для этого мне пришлось в каком-то смысле… умереть. Эмма вздрогнула и посмотрела на нее с невыразимой болью – кроме нее, во взгляде был ужас, бешенство, бессилие и много чего еще. Джин подумала, что не будь Эмма беременна, наверняка бы что-нибудь сейчас разнесла; а Эмма обняла ее и крепко прижала к себе снова. Джин тихо вздохнула и положила голову Эмме на плечо. От теплой кожи под тканью пахло антибактериальным мылом. - Всем нам в каком-то смысле пришлось, - грустно сказала Эмма. - Но если ты думаешь, что он сольется, когда узнает о ребенке – этого не будет, - мрачно сказала Джин, подняв голову. - Потому что он никогда не оставлял меня. Это все я сама. Я… была ему плохой поддержкой. Очень. Фактически предала его. Уехала от него. Бросила в самое тяжелое время. Винила его во всем. Злилась. За то, что его не было тогда с нами в школе. За все, что он говорил мне. И не выполнил. А потом… было это. Мне кажется, то, что он таким стал в итоге – это большей частью по моей вине. - Джин, учитывая, что ты в таких условиях справилась со своей силой, никто не вправе требовать от тебя большего. Ты ни в чем не виновата. Тебе было четырнадцать. А то, как выводить ребенка из пограничных состояний, лежит в зоне ответственности взрослых. - Именно, - кивнула Джин. – Он как раз так и думает. Что ты оставила меня ему, а я… Потому и не может себя простить. Что не смог… предотвратить. Сначала с тобой. А потом и со мной. Эмма раскрыла было рот, потом закрыла, очевидно, не в силах быстро придумать, как разрешить для них обеих этот парадокс. - И его я тоже ни в чем не виню. Потому что иногда помешать… просто невозможно. И, в конце концов, все это началось из-за меня. - А ты подумала, что он почувствует, когда узнает, что не принимал вот в этом всем…, - Джин посмотрела на округлившийся Эммин живот, обтянутый белым трикотажем, - никакого участия? - Ты думаешь, он мне не простит? Какой ужас. - Расскажи ему. Он с этим справится, я знаю. - Я даже не сомневаюсь, что справится… если это будет он. - …Даже так? - Есть риск, что там все сорвет настолько, что его воля не будет играть в этой лавине никакой роли. Чарльз не раз бывал на этой грани и все еще там бывает. Он знал, как выяснилось, что я беременна. Он сам спросил потом, когда пришел в себя немного. И что-то в его глазах заставило меня намекнуть... что больше нет. То, что он почувствовал... это было практически облегчение. И я поняла, что все сделала правильно. Я не знаю, удержится ли он, если снова получит от мироздания настолько огромный… запрос. Без права на отказ. Ребенку ведь все равно, насколько он устал. И насколько честно ему скажут, что больше не могут. - Неотвратимость иногда… идет на пользу. В плане принятия вещей как они есть. - Я понимаю, о чем ты, малыш. Но все-таки это разные вещи. - Я ждала, что ты меня встретишь там. - А встретил кто-то другой? - Если я захочу, то вполне смогу так думать. - Я тоже не тот человек, который будет убеждать тебя, что это лишь финальная активность лимбической системы, - кивнула Эмма. Джин улыбнулась. - А ты все еще его любишь? Он же стал совсем другим человеком. - Знаешь… какую-то долю секунды мне даже казалось, что уже нет. В смысле, все ведь получилось именно так, как я и думала всегда. Что когда я перестану приносить ему радость, а начну боль, он… он не выдержит и откажется. Но как-то глупо обвинять в этом того, кто десять лет смотрел на твои осколки. Есть вещи, которых я требовать не могу. Между ним и мной сейчас огромная разница, и это разница во времени. Я, считай, поцеловала его четыре часа назад, а он… десять лет… сидел здесь… Джин взяла Эммину руку. - …И я всегда понимала, что по-другому и быть не могло! Он же поставил на меня абсолютно все - и проиграл. Он всегда был таким цельным, и ему было настолько не все равно, что это его и подвело. А я ведь даже сама в какой-то момент поверила, что мне повезло. Что вот такие отношения лучше всего. Но, видишь, на выходе у них немногим больше преимуществ, чем если бы ему было совершенно безразлично. - Но ты все равно его любишь, получается? - Любовь… она на то и любовь, чтобы не заканчиваться, даже когда кто-то неизлечимо болен. К тому же если это из-за тебя… Мы же даже попробовали – жалко нам, что ли. Но это было как мучить призрака, не отпуская его на покой. И я решила пока дать Чарльзу то, что ему нужно. Конечно, я буду присматриваю за ним, как присматриваешь ты, Хэнк… как мы все. Я буду делать это всегда. Но у меня теперь, как ты понимаешь, есть о ком заботиться по-настоящему. А ведь она и правда его любит - не заигралась, не смирилась, не просчитала для себя что-то неведомое, не запуталась, вдруг ясно поняла Джин, искоса наблюдая, как веки Эммы сузились в прищуре хищницы, возвращающейся с охоты. Он словно говорил - да, дело оказалось небывало сложным и долгим, союзники отступили, с жизнью сама уже успела попрощаться, но угадайте-ка кто снова здесь, и не без добычи. - А если он узнает? - А как он узнает? - Да моментально, если решит вернуть себе свои способности! - Вот. Джин захлопнула рот – это было практически гениально. - А ты не пробовала вернуть ему способность ходить? – поинтересовалась она. - А ты? - Он попросил меня не делать этого. - И меня тоже. Он предпочел вакцину Хэнка. Она восстанавливает базовую нервную деятельность, но подавляет высшую и отнимает у него телепатию. А провести тайную миссию я пока не могу. Может, когда-нибудь потом. - Ты давно была в Вестчестере? Как он себя чувствует? В Пентагоне засекли вспышку, я должна была сразу исчезнуть после твоего возвращения и очень мало знаю. - Ты знаешь, теперь уже лучше. Когда он окончательно поверил, что я осталась жива, что почти не почувствовала боли, что не сошла с ума от безмолвия, что для меня это был только миг, ему самому… тоже почти перестало быть больно. Теперь там, знаешь, некий гомеостаз. Эмма где-то там есть – и прекрасно. Звонила вчера – и отлично. Солнце встало и село снова – ну так и вообще хорошо. - Знаешь, на кого это похоже? - На кого? - На тебя. И как же здорово, что ты допускаешь, что время поможет. - Я очень надеюсь на это. Что не отменяет понимания, что прежним он никогда уже не станет. - Так, может, и не надо. - Да. Ты знаешь, ведь самое смешное – что на самом-то деле он все-таки смог меня защитить. Не напрямую, а тем, что он вообще делал и во что верил. Например, помнишь, он заставлял тебя работать вслепую с разными материалами, когда у тебя еще не проснулось полноценное телекинетическое зрение? Ты терпеть этого не могла. А в итоге - еще совсем ребенком - сумела полностью, до молекулы собрать вот это вот, - Эмма повертела алмазной рукой перед глазами Джин, - и я… мы… в итоге смогли дождаться, когда ты... - Пока тебя не было, я начала стараться лучше. - Спасибо за признание моих педагогических талантов. А особенно за него, - Эмма, улыбнувшись, положила на живот ладонь. - Но самое главное - помнишь, когда они прилетели из Чехословакии, и ты была страшно зла на меня, а Чарльз пришел к тебе в комнату и успокоил? Ты еще так плакала тогда… - Помню, конечно. Это было так по-детски. Прости. - Мне не за что тебя прощать. Ты была идеальной дочерью, Джин, правда, о большем нельзя и мечтать. Я такого не заслуживаю. Я так люблю тебя, малыш, и так благодарна тебе за все. Джин тоже улыбнулась, и у нее заблестели глаза. - А Чарльз тогда успокаивал не тебя одну. Я же хотела стереть тебе все воспоминания обо мне, чтобы я и Гелионы больше не вызывали у тебя приступов. Но Чарльз переубедил меня – потому что верил, что мы нужны друг другу. И если бы я все-таки стерла тебе тогда память, я бы ни за что не смогла убедить тебя во время атаки на Вестчестер не спалить все вокруг к… к… - К хуям. - Джин! - Это слово не я хотела сказать. А ты говорила Чарльзу вот об этом? - Нет. - Почему? - Потому что мне это только что пришло в голову, когда я тебя увидела. - Так скажи! Вот прямо этими же словами! Нет, по-другому, не так прямо! Но обязательно и как можно скорее! Ты же единственная всегда знала, что ему сказать! - Не всегда, к сожалению, - улыбнулась Эмма, - но это стоит обдумать. Она сосредоточенно посмотрела в пустоту и прижала к губам пальцы с ногтями, обгрызенными ниже подушечек. Джин смотрела на нее и думала, как у нее получается на пятом месяце и в невнятных домашних шмотках быть настолько красивее, чем в белоснежных туалетах и при полном макияже. - Ну что, - Джин привстала на коленях, потянувшись к столику и оставляя на нем пустой бокал, - когда мы выезжаем? - Подожди, - Эмма подняла руку и осторожно погладила Джин за ухом. Та продолжила смотреть на Эмму. Потом улыбнулась. - Я… не думаю, что это у тебя когда-нибудь снова получится. - И почему это? Джин отвела взгляд. - Я не знаю, как это сказать… Чтоб ты сразу знала – лично я считаю, что это полное безумие. Но она в конце концов пришла к выводу, что она-то доверилась тебе, а вот ты тогда, в Вестчестере, возле танков, когда убили Шона, в нее не поверила. И из-за этого в итоге снова, получается, кинула нас с ней на Чарльза Ксавье. Да еще и разобранного куда сильнее, чем когда он только открывал школу. Она не собирается тебе ничем вредить - мы же вместе с ней тебя возвращали. Но общаться больше не хочет. Глаза Эммы, кажется, заняли половину ее лица. Она сделала глубокий вдох, а через некоторое время еще один - так, кажется, и не выдохнув. - …Ну вы даете, дети. Ради вас буквально жизнь отдают, а вам все равно что-то не нравится! - Это кем нужно быть, чтобы такое понравилось? – в глазах Джин заискрились одновременно и смех, и слезы. Эмма усилием воли заставила себя успокоиться. - Ну что ж. Видимо, у мотивов поступков действительно может быть множество интерпретаций. Все совершенно наоборот. Я тогда абсолютно, на все сто процентов поверила в вас. А вы все вместе с Чарльзом справились на тысячу. Но я понимаю, почему она так думает. И мне правда очень жаль. Передай ей, пожалуйста, что я буду рада, если она когда-нибудь сможет меня простить. Через секунду в глазах Джин поднялось и замерцало белое пламя. «Ты не меняешься все же», - подумала Эмма. Но сказала не это. Она подняла руку и нежно погладила непостижимую сущность по щеке. - Я так горжусь тобой. Ответа она не дождалась. Но пылающие белые зрачки, которые, казалось, сразу высушили глаза Джин, вдруг вспыхнули золотом, и с золотистых нижних ресниц на щеки соскользнули две капли теплой влаги. Через секунду это снова была Джин. - Так это она? – уточнила Эмма на всякий случай. - Ну… да. Она решила, что она – это она. Ее зовут Феникс, кстати. Это тоже она сама решила. - Кто бы мог подумать. Вы с ней нормально общаетесь? - Да, вполне, хотя... Но ты же знаешь, что это все профессор? Когда мне исполнилось восемнадцать, он ненадолго остановил время, чтобы познакомить нас лично, раз наши сознания в нормальных условиях не могут существовать одновременно. Он делал это несколько раз, чтобы мы привыкли друг к другу. А потом придумал, как нам общаться и без этого. Это как оставлять друг другу сообщения в специальном отделе мозга. Сначала было трудно, а сейчас это так быстро, что мы как будто разговариваем в реальном времени. Разве что перебить друг друга не можем. Правда, здорово? - Угу, - невнятно отозвалась Эмма. – А вакцина Хэнка ведь появилась сразу после этого? Здорово, да… Джин развела руками. - Как я и сказала тебе с самого начала – это все из-за меня. Когда он наконец убедился, что мы с Феникс в порядке и его помощь нам уже не нужна, то больше его ничего не держало, и тогда он начал… - Ты все-таки маленькая бестолочь, - Эмма вскинула голову и ухмыльнулась. - Ну скажи, что не из-за меня. - Из-за тебя, конечно. Когда он понял, что его долг выполнен, то совсем было собрался умереть. Но не стал. Он так любил тебя, а ты была такой хорошей, что он просто не смог ранить тебя, снова заставив пережить такое. - Как я его? - Ох уж мне эти любители ошибок выжившего. Джин, он не сломался из-за тебя. Он жив из-за тебя. Так понятнее? Спасибо за это, кстати. Джин недоверчиво повертела носом – Эмма была готова поклясться, что девчонке как будто снова четырнадцать на вид, и это даже могло не быть галлюцинацией-воспоминанием, учитывая ее способности, которые наверняка все еще иногда выходили из-под контроля. Но все равно было ясно - ее начинает отпускать. А Эмма вдруг с небывалым дотоле сожалением осознала, что Джин биологически все-таки не ее дочь; а как хотелось бы сейчас самой помнить о ней все с самого начала - как она шевелилась внутри, каким было ее крошечное лицо после рождения и теплую легкость ее младенческого тела в руках. Что Эмма хорошо помнила - когда она выносила Джин из Пентагона, та была уже довольно увесистой. Хоть и худенькой до прозрачности. И очень горячей. И при этом дрожала, почти ничего уже не осознавая вокруг от глубоко въевшегося страха... Сердце Эммы словно чем-то обожгло изнутри. - А все-таки как давно ты говорила с профессором? – поинтересовалась Джин. - Не знаю. Прошлая неделя – это давно? - По телефону или как? - По телефону. Вставай, пора уже лично навестить этот новоявленный форпост буддизма в штате Нью-Йорк. У вас немножко устаревшая информация, мисс Фрост, думала Джин, спускаясь по изумрудной лестнице. Феникс в определенном смысле была не хуже Церебро – правда, исключительно своевольного Церебро, который сам решал, что сообщать Джин, а что нет, ну а причины умолчаний и секретов – если те со временем раскрывались перед Джин - чаще всего так и оставались загадкой. Но впечатления Эммы, как только что выяснилось, действительно устарели, хотя были вполне актуальны еще на прошлой неделе. Вестчестер недолго был буддийским храмом, а Чарльз Ксавье недолго находил утешение в обезболенном от страстей мире. Потому что он по-настоящему любил Эмму. И эта любовь, от которой он давно отвык ждать удовольствий, теперь заново прорастала в душе Чарльза в самом чистом и арифметически простом виде: кем бы он ни был, но вместе с ним Эмме все равно было безопаснее, чем в одиночку, а вместе они были сильнее, а не слабее - просто в силу того, что два больше, чем один. И эта арифметика с каждым днем становилась важнее и нечеловеческой усталости, и пережитого ужаса, и чувства вины, и ненависти к себе за собственный провал, и страха очередного такого же, и убеждения, что он просто недостоин, и боли от всего этого, которая почти что стала его новой личностью за эти десять лет. Но так просто взять и умереть эта личность тоже не желала, и поэтому в Вестчестере, по всей видимости, снова шла война, а чтобы приглушить мучения от заново разрываемых шрамов, на поле боя опять использовались самые тяжелые средства. Эмме это не понравится, философски думала Джин, но отговаривать ее сейчас от поездки - это совершенно не мое дело, плюс она уже большая девочка и наверняка все поймет. Феникс была согласна. *** Эмма остановила «шеви саб» Джин у самого крыльца, но вставать из-за руля не торопилась, оглядывая вестчестерский особняк так, как будто впервые видела его. - А где его сестра? – спросила она Джин. Та все еще боролась с дремотой, одолевавшей ее всю дорогу после виски, и переспросила – кто? - Где сейчас Рэйвен Даркхолм, ты знаешь? - Нет, не знаю. Они не общаются. - А, - неопределенно отреагировала Эмма, все еще медля с тем, чтобы вылезти из машины, и Джин догадалась, что у нее, вероятно, дико затекли ноги после пятичасового путешествия. – А интересно все же… - Что? - …что было бы, если бы нам всем взяли и позволили прожить всю нашу жизнь такими… какими мы изначально были задуманы, - медленно проговорила Эмма. - Не думаю, что такое вообще возможно, - хмыкнула Джин. - Почему? В наших с тобой поколениях это не такая уж роскошь. Точнее, большинство людей как раз такие и есть. - А мы разве люди? – улыбнулась Джин. Сама она была убеждена, что да, и это был скорее вопрос-тест – что там сейчас в голове у Эммы, которая, как догадывалась Джин, в ее возрасте придерживалась довольно радикальных взглядов, причем куда жестче, чем даже у самого Эрика Леншерра. Эмма не ответила. Джин, посидев рядом еще полминуты, выскочила из пассажирского кресла внедорожника и направилась к крыльцу. Но входная дверь не поддалась. Нужно было вернуться в машину за ключами. - Там никого нет, - с удивлением доложила она Эмме, которая, все еще сидя в машине, разминала себе ступню, прежде чем опустить ее обратно в белоснежную лодочку на высоком каблуке. - Ни Чарльза, ни Хэнка, ни Алекса, никого. Такого никогда не было. Интересно, куда они все подевались? THE END (finally)