Я слышал...

Сколько себя помню (а это где–то с трёх лет), я слышал чужие мысли. Мне не нужно было напрягаться, проводить какие–то ритуалы, врать, это не интуиция, а такие же слова, будто вслух. Как пение птиц на природе, как шипение масла на горячей сковороде, как бурчание холодильника, чёткий звук, разная громкость, когда одни люди «перекрикивали» других, и тон то радостный, то недовольный. Мне не нужно было гадать, какой передо мной человек и как найти с ним общий язык. Первая встреча — его впечатление обо мне, вторая — интересы, третья — друзья и близкие, на четвёртую незнакомец становился приятелем и расслаблялся, открывая тайные стороны себя, и мы становились друзьями. Всё так просто, что я начинал ненавидеть знакомства, хотя по жизни тот ещё экстраверт, даже если всю субботу и воскресенье зарывался в книги. Только они давали мне чувство неожиданности, встречи с непредсказуемыми людьми и удивляли своей внезапностью. Я никому не говорил о своих силах, не пытался лезть в психологию или как–то зарабатывать на этой сверхспособности. Иногда, для забавы, представлял, как превращаюсь в героя телешоу о «магах», помогаю людям под гул шокированной толпы, вот только это не более, чем смешно для меня. Я ненавидел свои силы. Любил быть внезапным, неожиданности, упавшие сосульки или внезапный дождь наперекор прогнозу погоды. И ненавидел свою «скуку» среди тысячи людей. Но я жил. Жил нормальной, стандартной жизнью, окружённый мыслями каждого прохожего рядом с перекрёстком и посетителей в шумной очереди у кассы. Пытался перебить голоса наушниками, но постепенно различал один голос за другим, где бы я не стоял и что бы не играло в наушниках. Мне казалось, что я был автором книги. Тем, кто знал мысли каждого героя, но терялся на страницах, оставляя от себя одни слова. И каждый день в моем небольшом городе был похож на короткий рассказ о «уездном городе N» из русской классики. Я просыпался около семи, по выходным в восемь. Шёл в ванную, несколько минут стоял под душем, чищу зубы… Нет, из меня не вышло бы хорошего рассказчика. Сколько бы я не хотел стать писателем, я вряд ли достиг бы уровня своих кумиров. Я был не более, чем одним из тысячи библиотекарей, готовым носится с книгами на чистом энтузиазме за маленький, стабильный доход. Мой типичный день был скучно спокоен, особенно в выходные: переодевшись, я нарезал салат из первых попавшихся под руку фруктов по любимому рецепту мамы, ел его за утренней передачей, которую впервые увидел ещё в пять лет и радовался, что не слышал мысли людей на экране. Любой миг тишины был ужасно ценен для меня. Каждый выходной мне не хотелось выходить из квартиры, и я искал причину лишний раз ничего не делать. Иногда пропускал встречи с самыми близкими друзьями… да даже с лучшим другом лень куда–то сходить, как бы я не обожал его любимый бар и яркие коктейли. Только один человек во всём мире мог заставить меня поднять задницу в любые холода, голод и отключение воды — моя девушка Эмили. Во–первых, она сама прорвалась бы ко мне, даже если на меня свалилось бы многоэтажное здание и спрятало моё тело в обломках. Во–вторых, ещё ни с одной девушкой (у меня их было примерно «дофига», и я не хвастаюсь) я никогда не чувствовал себя настолько окрылённым, что готов женится с минуты на минуту. Как говорится, «часики тикают», на кольца было отложено. Если она позвонила бы мне, я бы собрался за минут пять, перепрыгнул все лестницы в подъезде, если лифт бы заняли соседи, и понесся бы к месту встречи на первом же автобусе. Не опоздал, не прогулял и не увильнул. И нет, её мысли не скрыты от меня. С ней легче, и пусть её голос заглушали случайные прохожие. Я всё равно не отошёл бы и продолжил идти, и всегда был готов ждать простого сообщения. Но его всё нет. Может, она была занята в кафе? Сложно вести бизнес… Я зевнул, выключил громкий телевизор и потянулся за игровым ноутбуком. Не часто играл в игры, особенно многопользовательские, но если делал это, то никогда не проигрывал. И причина тому ужасно проста — разговор голосом в реальном времени работал со мной так же, как встреча с любым человеком на улице. Представляете, каково мне было в голосовом чате? От такого прямая дорога в психиатрическую лечебницу. Временами я задавался вопросом, смогли бы её пациенты удивить меня или всё будет так, как раньше? Как обычно перегружая себя вопросами, я сидел в очередной игре с отключённым интернетом, глотал газировку с горла после салата и сонно протирал глаза. Усталость давила на меня бетонной плитой уже около месяца в сопровождении головной боли и повышения температуры на день–два. Мама умоляла меня сходить в больницу, ведь по первому же поисковому запросу моих симптомов, настоящих и придуманных ей в панике, обнаружила у меня рак четвёртой стадии. Я успокаивал её, что вряд ли это наследство от деда, да и моя любовь к вредной еде не настолько сильна. На словах она верила мне, а в своих мыслях плакала и молилась, что мой кашель — обычная простуда. Ой, зря я тогда вспомнил о кашле — он возвращался ко мне следом за этим. Маленькая тяжесть в горле, и чувство, что нечто твёрдое прилипло к стенке, ухудшало его в двадцать раз. Под грудью просыпалась резкая боль и сдавливала всю грудную клетку в своей огромной руке. Я зажимал рот, отхаркивался и откидывался на диван. Настроение играть пропадало с концами, я старался побыстрее выключить ноутбук и спешно убирал его на место. Но в тот самый день мой телефон внезапно запел мою любимую песню, а на экране появилось имя «Эмили». Это было мне в радость, мол «не придётся тухнуть дома в полудохлой позе с приоткрытым окном, и да, нет ничего странного в том, чтобы чувствовать себя плохо в душной квартире в сезон простуды!». Я бы снова заснул, если бы моя девушка не позвонила. — Алло? Я первым сказал «алло», только ответив на звонок. С той стороны шумела проточная вода, стучали стаканы, а потом мне ответил её голос, сначала вслух: — Джеймс, доброе утро! Хорошо себя чувствуешь? И в тот же миг её строгий голос дополнила тайная мысль: «Я надеюсь, что твои симптомы скоро пройдут, иначе пора пинками гнать тебя в больницу» Как обычно бывает со мной, я не смог сдержать смеха. Каждому новому знакомому приходилось привыкать к тому, что, чем смешнее его мысль, тем громче я начинал «ни с того, ни с сего» заливаться громким смехом. Эмили любила шутить, что будет подгонять меня «пинками» ещё с тех времён, когда я опаздывал в старшую школу. Я был весёлым, спортивным, при том умным мальчиком, а тогда только кашлял и вечно зевал. — Так, а кто это тут кашляет? — по–учительски пробурчала она. «Так и знала, что этот придурок ни шагу до больницы не сделал» — сообщила мне моя сверхспособность. — Не я, тебе показалось, — бесполезно так говорить, но я продолжал настаивать, прекрасно представляя ответ. «А если это что–то серьёзное?» — А если это что–то серьёзное? — повторила Эмили вслух. Таких честных людей, на самом деле, очень мало, я мог пересчитать по пальцам, а потом составить «топ: кто чаще всего не врёт». А ведь так подумать Эмили заняла бы второе место после моего лучшего друга. — Эй, ты позвонила мне, чтобы покричать на меня? Я тут без свежего воздуха умираю, может пройдёмся до кафе? -я старался скрыть свою подавленность весёлым тоном, но её мысли переполнены тем, чего я так боюсь услышать. «Я боюсь, что с тобой что–то случится… Я ненавижу видеть, как ты кашляешь или снова лихорадишь. Ты разве не понимаешь, что ты подсаживаешь своё здоровье? Ты весь год никуда не ходил, кроме работы, а последние два месяца…» — Тебе нужно сходить в больницу, страдать от кашля два месяца проблема серьёзнее простуды, — её слова звучали спокойно, но мысли заставляли меня чувствовать себя шкодливым котом, который только вырвал цветок из горшка и не понимает, почему хозяйка разозлилась. Самое дерьмовое ощущение в мире… Эмили ещё хуже, благодаря мне. — Хорошо, — когда–то я должен был это сказать, — я обещаю тебе, что мы вместе пойдём в больницу завтра с утра. Ты сходишь со мной в кафе перед этим? «Вот идиот» — Ты знаешь, что тебя ждёт, если ты этого не сделаешь, — строго приказала она, моя строгая королева. С первой встречи в старшей школе я знал, что помешаюсь на ней, как никогда раньше. Я схватил любимую футболку, которую не менял уже неделю, быстро проверил прогноз погоды по телефону, натянул штаны и отправился искать подходящую обувь. Обычно мне доставляло удовольствие подолгу завязывать шнурки, представлять грядущие встречи, придумывать планы на день и воображать чужие мысли. Но тогда я в спешке надел старые кеды с липучкой почти не осознанно, случайно схватил и уже застегнул. Сойдёт. Хлопок двери, поворот ключа, и начиналась моя повседневная жизнь, прямо с лестничной клетки, как только первый сосед решил показаться из–за угла. Вдалеке я увидел мою старую подругу, дочь деревенского священника. «До последнего этажа идти долго, но зато живём в одном доме с подругой!» Свернув на лестницу, она мельком обернулась, пока я шёл к лифту, но быстро побежала наверх. «Джеймс уже куда–то собрался? К Эмили наверно…» Я нажал кнопку, стал ждать лифта, а тот медленно спускался с самого верха, пока не остановился на полпути, предлагая мне спустится вниз вместе с потным, девяностокилограммовым мужчиной за сорок лет. Казалось, он не заметил, что лифт вообще остановился. «Хочу уже заработать на эту чёртову машину, этот ублюдок заебал меня попрекать!» Кажется, что столько людей на свете, а у половины одни и те же проблемы. У того есть машина, у этого телефон, вечно зависть, желание что–то доказать, «хотелки», а потом рожают детей с такой же установкой. Я надеялся, что наш с Эмили сын таким не вырастет и хотел снова перечитать любимую книгу по воспитанию, пока ожидал окончания поездки. Лифт остановился, мужик вылетел из дверей, не думая, а я быстро поплёлся за ним к выходу из дома, придерживая открытую соседом дверь. Я вышел, мечтая услышать слабый ветер, пение птиц и шелест листьев вместо воя тысячи голосов. Но куча людей, шныряющих мимо детской площадки, кричали громче природы. «Пора на работу!» «Так, сегодня подписываю контракт…» «Ненавижу больницы, зачем мне эта медкомиссия?» «Позвать её на свидание или нет?» Я сделал шаг из подъезда, и заметил, как две старушки судачили о ценах на хлеб, но в мыслях было одно: «Боже, внучата–то когда приедут, дочка совсем про маму забыла, ох–ох…» «Что за безобразие, многодетная мать, четверо детей, а о внуках даже не слышала, вот в моё время сразу замуж выходили и деток рожали…» Подошла третья, особо тучная. Выискивая своё место на короткой лавочке, она перекричала всех остальных: «ДА КАКИЕ ВНУКИ, ХОЧУ ПРОЖИТЬ СПОЙКОЙНУЮ СТАРОСТЬ, СВАЛИВАЮТ НА МЕНЯ ЭТИХ СПИНОГРЫЗОВ, МНЕ СТОЛЬКО НЕ НАДО, ОДНОГО БЫ ХВАТИЛО! Эх, сейчас опять будут жаловаться, как им не хватает, пусть моих заберут к чёртовой матери!» Я поскорее отошёл от них и побрёл по двору к широкой дороге, стараясь не вслушиваться в шум голосов. Несколько детей вырывались вперёд меня. «Вай, какой смешной дядя!» — одна девочка в упор уставилась на меня и смело смотрела мне в глаза, шагая спиной к дороге: «Причёска с вольчими ушками!» Ох, мои бедные «волчьи ушки». Прозвище «волчонок» закрепилось за мной с детского сада. «Эй, Мила, вернись назад, на дороге опасно!» «Мама наконец дала мне на мороженое, пришлось поплакать!» Второй мальчик оттащил девочку от дороги, третий выбежал на асфальт и понёсся по краю в сторону ближайшего магазина за своим эскимо. Машины пролетали мимо, мысли водителей оставались загадкой для меня, и был безумно рад этому. Не хотелось снова услышать предсмертные мысли перед аварией, как с моим дядей. Я пытался отвлечь себя, напевал песни под нос, читал короткие стишки, пока рядом кричали прохожие. Один за другим, непохожие люди с разным складом ума и своими мыслями: «Обожаю ночные смены!» — удивил меня молодой парень. «Нужно срочно успеть за новым кремом, его скоро должны привезти!» — прокричала просвистевшая мимо меня красотка. «Ну молодёжь пошла, сын со мной спорит и спорит…» — пробубнил седой старик. «Сегодня точно сорву джекпот!» — провизжала девушка в потрёпанной одежде. Её глаза горели азартом. Чужие мысли не выстраивались в очередь, они перекрикивали друг друга одновременно, как покупатели на аукционе, пытаясь приобрести ценный товар. И никто не спрашивал, хочу ли я это слышать, я просто слышал это. И всё это убивало меня день за днём. Мне двадцать лет. Мне, чёрт возьми, уже двадцать лет, а я хотел умереть от этой какофонии или просто лишится слуха, оставив себе возможность слышать голос Эмили. Можно ли считать, что я «накаркал»? Я поднялся в автобус и упал на свободное место. «О, какой красавчик зашёл! Волчьи ушки!» «Вай, бабушка дала мне конфетку!» «Кушай, внученька, кушай… Жаль не застану, как ты вырастешь…» «Она опять меня продинамила, вот сука!» «Ненавижу свою работу, пора увольняться!» «Боже, когда второй водитель вернётся с больничного? Достало в одного пахать!» Водитель цокнул, вновь посетовал на сменщика и тронулся с места. Машина начала катится вниз по ровному асфальту, а я вытащил наушники и постарался сосредоточится на музыке вместо других пассажиров. В первые минуты получалось, потом плеер затух — снова его не зарядил. До кафе ещё две остановки. «А если бабушке семьдесят девять, значит она родилась в…» «Может всё–таки вылечат меня, дочка говорила, что врач хороший…» «Пусть трахается со своими ёбарями, поганая шлюха!» «Блин, может подойти к тому волчонку…» Э, нет, я занят, не подходи, руку откушу. Автобус проехал ещё одну улицу, и я заметил террасу кафе. В углу сидела одинокая бизнесвумэн, с другого конца семья из мамы, папы и сына, а у самого входа я заметил сероватые волосы моей девушки. Тогда я тоже прекрасно понимал, как безумно широко улыбнулся, но сразу, без смущения, сорвался с места и встал у дверей в ожидании остановки. Водитель затормозил, и я выпрыгнул, а за мной вышла девочка–подросток, сплюнула и убежала, пока в её голове вместо мыслей играла надоедливая песня. Я посмотрел на вывеску модного кафе, аккуратные стулья и улыбнулся Эмили, та кивнула мне с чашкой кофе в одной руке. Она выглядела довольной, и её мысли были чисты от переживаний. «Наконец–то пришёл!» Разве я опоздал? — Снова пришла пораньше? — я занял стул рядом с ней. — Привычка со школы, староста… — Не хочу даже думать, как бы ты меня называл, если бы я выучилась на учителя математики! — съязвила она. «Я бы тебе за всех «математичек» такого бы леща дала!» Фух, хорошо, что она бросила университет… Спасибо её родственникам за бизнес! Я был готов молится за них со всем своим атеизмом! Резкая головная боль внезапно уколола меня в висок. На секунду я потерял ориентацию, переступил ногой вперёд и только потом схватился за голову. Всё закружилось. «Джеймс?» — Эй, Джеймс, что такое? — голос Эмили одинаково волновался и в мыслях, и наяву. Я старался улыбнутся и сделать вид, что снова прикалываюсь, чтобы она не испугалась. Моя голова в тот год кружилась нередко, но я думал, что это просто усталость, ничего серьёзного. «О, так это её спутник? Красавчик!» Улыбчивая официантка подошла вплотную к нашему столику с небольшим блокнотом и развязно подмигнула мне. Я окинул её взглядом без интереса и снова вернуться к Эмили, в глазах которой ещё сияет волнение. — Мне кофе со льдом и стейк с кровью. — Ты снова будешь есть стейк с кровью? — усмехнулась Эмили и сделала последний глоток из своей чашки с чаем. Мысли отца семейства о своей любовнице перебили её тихий шёпот. Я улыбнулся. — Я же рассказывал, что это просто мясной сок, окрашенный в красный… «Душнила» — Зануда. Видела бы она себя со стороны, когда говорила о математике. Я внимательно посмотрел на Эмили и резко ощутил сильный кашель. Сдавленность сводила с ума, голова трещала непрерывным салютом, я держал своё горло и старался не упасть. — Джеймс?! «Что такое?!» Эмили прыгает ко мне, хватает за лоб. Хотел откинуть её руку, но она сама убрала её назад и перестала думать. Другие посетители уставились на нас. — У тебя же температура! — закричала Эмили. — Я звоню в скорую! — Эй, не так громко, все… смотрят… Я смотрел на удивлённую маленькую девочку, её испуганную мать, отца, изо рта которого упал кусок котлеты, а потом назад, на бизнесвумэн с замершей в воздухе рукой. Я улавливал крики Эмили, шаги официанта, двух птиц на ветке… и не слышал только одного. Мыслей. *** Пробуждение отдалось сильной болью в виске. Глаза сжались, разжать их было сложно, но я попытался заранее понять, где нахожусь. Потянул руку вправо, нащупал высокий ночник и тумбу. В моей квартире не было тумбочки у кровати, а значит это вряд ли мой дом. Глаза постепенно разомкнулись, и я увидел больничную палату. Маленькую, с кроватью, закрытым шкафом и дверью с рисунком унитаза на ней. Больничный запах отрезвил, из самых мелких осколков памяти медленно собирались полноценные воспоминания. Ясно, значит отключился в кафе… Эмили вызвала скорую. Вау, ко мне даже капельницу поставили? Странно, что я только это заметил. Не успел я разглядеть прозрачную трубку на руке, как в палату влез высокий врач с козлиной бородкой. Он посмотрел на меня с удивлением, но сохранил каменное спокойствие. В его мыслях пронеслась безразличная фраза. «Вроде живой. Но симптомы у него серьёзные» Я удивился, но постарался натянуть хоть какую–то улыбку на лицо. Для этого посмотрелся в зеркало напротив кровати и увидел там перекошенную лыбу маленького волчонка. Ни один врач бы не поверил, что я в порядке. — Здравствуйте, — мой голос захрипел. — А почему я здесь… — Живчик Вы, проходить с такими симптомами несколько месяцев! — недовольно буркнул врач. — Вы отрубились в кафе, до этого обмороки были? «То супер здоровые бабки приходят после недельной усталости, то молодой парень несколько месяцев гоняет на работу с постоянной головной болью и кашлем!» Эмили рассказала им, да? Видимо, всё действительно серьёзно. — Нет, это первый раз. Думаете, всё серьёзно? — Уж не знаю, — усмехнулся он, — раз Вы столько времени выживали, Вам только позавидовать можно. Как себя чувствуете? — Голова немного раскалывается, но… Я уставился на врача. Складки его лба сморщились от мыслей, которые я вот–вот должен был услышать, но всё, что я улавливаю… «По… ен… н… …к» По… ен… н… к? Что это? Почему буквы пропущены? Неужели моя сверхспособность умеет барахлить? В детстве я не часто болел, может из–за болезни? Голова снова затрещала, но я продолжал сидеть смирно, Врач быстро позвонил кому–то и сообщил. — Нужно взять анализы у парня. Двадцать лет. Успеешь перед обедом. «Поздновато он в больницу попал!» Меня перед обедом привезли? Бедные врачи… Хорошо хоть, что увезли в другую больницу, а не к моему старому знакомому! Врач отсоединил капельницу и помог мне встать. Шагать было трудно, сонливость не проходила, но я упорно плёлся в сторону двери, а оттуда — в коридор, заочно приготовившись к смешанным в разноцветный комок голосам пациентов и персонала. Но ожидания разрушились — коридор оказался удивительно пустым и лишь несколько медсестёр шныряняли по нему с документами в руках. Я смотрел на них, они мельком окидывали взглядом меня. «Приехал перед обедом», — подслушал мысли одной. «Нужно спешить в…», — дошла до ушей фраза очень взрослой сестры, но её последнее слово оторвалось от остальных. «Надеюсь, чт… все …ки!» — волновалась девушка студенческого возраста. Я вылуплил глаза на неё, пока не ощутил внимательный взгляд врача. — Эй, всё нормально? В его глазах металось удивление и сочувствие. Я кивнул ему и внимательно прислушался к его мыслям, но моя сверхспособность снова подвела меня, и я услышал простой набор букв. «О… м… …ёт» На секунду я подумал, как это похоже на «он умрёт» и хихикнул в руку, удивляя врача. Тот уставился на меня, совсем как моя мать в далёком детстве, когда я впервые услышал её мысли. Этот взгляд был так хорошо знаком мне, что я засмеялся громче. Двадцать лет. Сколько людей погибли в таком возрасте, порой совершенно неожиданно и внезапно, и всегда кажется, что ты останешься жив. Даже после месяцовой усталости, слабого аппетита и продолжительной апатии, когда нужно сдать анализы, ты всё равно читал памятки на стенах, смеялся со своих симптомов и не мог поверить, что они могут обернуться серьёзной болезнью. Только есть кое–что, и это беспокоило меня куда сильнее головной боли. Я снова поднял глаза на врача и прислушался. «Н… д… ь, …то …го …ч… с…з…о…» «Х… …й… до… …ше» Резкий удар треснул меня по затылку не тяжелее дубины. Я потерял равновесие, бросился вперёд и упал на врача. Тот обернулся, схватил меня, осмотрел, ему на помощь из ближайшего кабинета выбежали две медсестры. Тогда я едва соображал, но понимал одно. Передо мной трое людей, но я не слышал ничего, кроме их криков. Буквы тоже стихли. Я не слышал их мыслей. Сначала я этого не понимал, терпеливо ждал, пока врач вернёт меня в палату и уложит. Я решил, что врачи просто перестали думать, переволновались, сконцентрировались на головокружении пациента, но их лица... А точно ли у них нет мыслей? Или я оглох? — Доктор, — еле уловил свой тихий голос, — а о чём вы думаете? — А? — лицо мужчины в халате вытянулось. — Думаю? В его глазах проскочило удивление, какая–то мысль точно засела в его разуме. Но я не смог услышать её. *** Я очнулся через несколько часов. Меня так и не повели в кабинет, оставили лежать на кровати и тухнуть, как дома. Только раньше, уставившись на маму или Эмили, когда та была в гостях, я внимательно вслушивался в их мысли, а сейчас, как бы пристально не пялился на медсестру, я будто оглох. Никаких мыслей. Тишина. Спокойствие. Ничто не мешало петь птичкам, гонять машинам по дороге за окном, и мне приходилось думать, вглядываясь в лицо медсестры. Я не знал, чего от неё ожидать — могла ли она накричать на меня, ударить или наоборот начать заигрывать со мной, недоумевал и удивлялся. Тот человек, кто всю жизнь хотел читать мысли, наверняка бы бился в истерике, потеряв свою сверхспособность. А я хотел запрыгнуть на кровать и начать бросаться подушками в каждого человека, который зайдёт внутрь, весело напевая первую песню, которая пришла бы мне в голову. Наконец–то… чем же я заслужил такое счастье?! Или это временный эффект болезни? — Джеймс. Я решил, что это снова мысли, но медсестра подняла голову и уставилась на меня. Её рот нешироко открылся. — Отдохните, завтра, если вам будет лучше, завтра мы возьмём анализы прямо в палате. — Хорошо… Медсестра покинула палату. Желание начать праздник избавления от моего проклятия проскочило в моей голове и ударилось о нерушимую усталость. Я откинулся, прилёг и негромко зевнул. Любой из моих друзей был бы в истерике, когда бы увидел меня в таком овощном состоянии. Это я–то, кто первый залезал танцевать на стол, если попросят? На кого больше всего жалоб с работы? Кого сначала шугались, а потом с интересом наблюдали за моими странными выходками? Мне всегда было скучно в окружении чужих мыслей. Я смеялся с людей, как мог, а потом уходил играть с собаками или зарывался в книги, чтобы насладится моментом тишины и понаблюдать за неожиданностями. Это был мой привычный мир, и вот его крах — чужие мысли исчезли. И я не зол, рад. Да я был просто счастлив избавится от своего проклятия, что попытался встать, но провод от капельницы дёрнул меня назад. Ох, пришлось спать, а так хотелось попрыгать на мягкой кроватке. Я вообще вырос из своего детства, ха–ха? *** Через день, когда у меня взяли анализы, в мою палату вошёл врач. Она (это была молодая женщина) долго морщилась и прожигала меня взглядом. Я смотрел на неё в ответ, пытаясь догадаться до её мыслей без «читов». Неужели я умру? — Джеймс, — сурово сказала она, — это серьёзно. — Я умру? — я решил повторить вслух мою мысль и неосознанно добавил к ней смешок, но врач только сморщилась. — Приятно, что Вы сохраняете позитивный настрой, — на её лице появилась явно натянутая улыбка. Такие появляются на лицах, когда в головах витают те неприятные мысли, которые придётся вывалить на человека напротив. — Есть подозрения на онкологию, нужно провести дополнительную диагностику. Я посмотрел на неё с удивлением. Однажды мне приснился сон, где у меня обнаружили рак, когда я вспомнил об истории моего деда. Но тогда я узнал о нём, когда врач только вошёл в мою палату, подслушав его мысли. Сейчас мой шок был настоящим. Я только что получил новость, которая может изменить мою жизнь, если подтвердится, но чему тут радоваться? Чему тут радоваться, почему я вижу в зеркале напротив кровати парня с улыбкой? — Хорошо… Завтра, да? — Да, — кивнула она, — сейчас будет обед, постарайтесь поесть. Окинув меня странным взглядом, она ушла. В её глазах чётко читалось непонимание, почему парень, который может вот–вот умереть, довольно улыбается. А я улыбался по самой простой в мире причине — меня впервые застали врасплох люди, а не шкодливая кошка или книга с закрученным сюжетом. Казалось, что я впервые в жизни удивился. *** — Джеймс, — врач положил мне руку на плечо, — вы готовы услышать диагноз? — Скажите честно. — Метастазы поразили основные органы, скорее всего у вас последняя стадия рака, — он говорил аккуратно и медленно, — но мы ещё можем попытаться продлить вашу жизнь, не отчаивайтесь. Улыбка снова проскочила по моему лицу. Жизнь сбрасывала на меня худшие слова, которые может услышать человек, а мне хотелось оборжаться прямо на месте, даже если бы я описался в кровать. Сколько людей говорили мне, что я придурок… Так вот, я придурок! — Спасибо, доктор, — я улыбнулся. — Какой мой минимальный срок? — Как правило в среднем от четырёх месяцев до года, но у Вас достаточно сильные осложнения. Пока не могу дать более, — он выдержал паузу, глупо уставившись на мою улыбку, — Четырёх или пяти… — А в худшем? — продолжил лыбится я. — Вы мазохист? — выпучил глаза доктор. Я дал себе шанс заржать, как лошадь, но ненадолго, пока мне не диагностировали шизофрению и диссоциативное расстройство. — Я буду надеяться на продление, но мне легче, когда я знаю, чего бояться. А может я и правда мазохист, который в восторге от мира без чужих мыслей. — Три месяца. — Спасибо. Наверное, читатель, который открыл бы рассказ обо мне, подумал бы «да почему этот дебил так радуется, ты умрёшь через три месяца, подумай о близких!». И я без сомнений думаю о них: сначала вспомнил умирающего от рака дедушку (неужели у меня наследственность?), разбитую горем мать у него постели и отца, давящего слёзы в кулаке. Мой первый друг детства. Переехавший к нам мальчик Кайто прямиком из Японии, который скоро стал моим лучшим другом. Мой «сенсей», ругающий меня за мои выходки. Вечно улыбчивый приятель. Моя милая Эмили. Родители навестили меня первыми, как только ко мне стали впускать посетителей. Мама смотрела на меня почти без улыбки, пустым взглядом, стараясь не выпустить слёз. Говорила со мной часами, не останавливаясь ни на мгновенье, а я улыбался ей и кивал. И, пусть это эгоистично, я не мог перестать представлять, будто снова слышал её мысли. Снова слышал скрытые слёзы боли и разбитые надежды, как вслух. И: «Не смей умирать, Джеймс!», застывшее на её лице. Я сам не знал, хочу ли я на тот свет, я застрял между принятием и отрицанием, получая нечто третье, непохожие на эти чувства. Окончательно лишившись себя, я перестал быть автором книги. Я стал героем рассказа, вокруг которого что–то вечно, да происходит, а загадочному автору всё мало. Отец пришёл вместе с матерью, но зашёл позже. Мой папа всегда был эмоциональней других, он мог и умел плакать, его слёзы лились без остановки. Смотря на него, я думал, что моя реакция должна была быть именно такой — полной боли, тревоги и осознания неизбежности. Я почти перестал воспринимать себя. Нет, перестал совсем, ещё с того мига, когда едва слышал мысли врача. Сколько бы я не ненавидел свою силу, она была частью меня, одной ногой, без которой вторая не могла нормально бегать. Я не привык быть нормальным человеком, которому нужно догадаться или просто спросить другого о его мнении. Я перестал быть собой — тем волчонком Джеймсом, которым я всегда был. Смени я внешность, никто бы меня не узнал. Всё, что меня беспокоило сейчас, слёзы других и их мысли, наконец–то закрытые для меня. Эмили пришла сразу после родителей. Они все припёрлись в первые дни, когда меня можно было навещать, и каждый приносил фрукты, как в сериалах по телевизору. Я сразу недовольно морщился, но моя девушка быстро почистила мандарин и давала мне по дольке со слабой улыбкой. — У меня был троюродный брат, он протянул пять лет, хотя ему обещали год, — немного строго сказала она, будто приказывала. — Ты справишься. Этот месяц полежишь, потом отпустят. — На третий снова сюда. — Ничего, просто пойдёшь ещё один курс лечения, — она старательно натягивала улыбку, но её мысли были понятны без сверхсил. В её серых глазах застряло: «Я боюсь, что ты умрёшь». Улыбка давалась мне с трудом. — Давай за этот месяц распишемся в ЗАГСе, чтобы я оставил тебе свою квартиру? — я заявил это, как серьёзное предложение, вместо моих типичных шуток. Эмили почувствовала этот тон и дала мне сильного щелбана, что я побоялся ударится о край кровати. — Завещание будешь обсуждать с нотариусом, когда тебе будет девяносто два. — Тебе так не нравится моя квартира? — только улыбнулся я. — Да, убираться много. — Брось! Она немного улыбнулась, совсем чуть–чуть, но уже лучше. Что с ней будет, если меня правда не станет? Может я стану приведением, как в том фильме? Мне больно думать о её слезах, но одновременно я думаю, что она точно справится. Она подняла меня на ноги, разбавила мой скучный мир и стала моей единственной «волчицей» на всём белом свете. Я точно завещаю ей всё свое имущество, поженимся мы или нет. — Но ты ведь останешься у меня на этот месяц? — я подмигнул ей, она окинула меня недовольным взглядом и закатила глаза, поглядывая в телефон вместо наручных часов. Пусть этот жест выглядит недовольно, уже скоро она одарила меня улыбкой и крепко обняла, прижав к сердцу. — Куда же я тебя дену? Ты ещё миллион лет проживёшь и рядом со мной, умирающей старушкой, плакать будешь! — её тон был мягким, как пух. Она спрятала в моей груди свои тяжёлые мысли. Я не мог представить, что бы случилось со мной, если бы я их услышал… Нет, знаю. Я бы просто свихнулся, и сказочке конец. А, насчёт друзей — они тоже не забыли про меня, звонили и писали мне каждый день в групповых чатах. Лучший друг скидывал мне мемы из моего любимого паблика, который он вечно критиковал, мой сенсей предлагала мне список блюд для вечеринки на следующий месяц, а дочь священника, моя соседка по дому, передавала мне полезнейшие советы от её матери–медсестры. Да и остальные сильно выделяли меня в чате, забывая о своих новостях. В один день я не удержался и попросил их зайти в голосовой чат. Ору поднялось много а-ля «как так», «ты его так не любишь», «вот же как на него болезнь влияет», но, стоило мне попросить их дать мне послушать любимые голоса, все достали свои микрофоны. — И что ты хочешь сказать? — усмехнулся в микрофон Кайто. Я только довольно прокричал. — Включайте караоке! Когда я громко пел им любимую песню, на ушах стоял весь этаж больницы. Некоторые медсёстры заглядывали ко мне, пытались угомонить, но я улыбался и продолжал, подмигивая им. Тогда они жаловались моему врачу, а тот убеждал их не беспокоить меня, ведь мне это нужно. Странного меня не ругали весь месяц, пока не подошло время моей передышки. Врач дал кучу указаний, что нужно и чего КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕ НУЖНО делать, продублировал это на бумагу и подал мне, как трудовой договор. Даже подумал расписаться в нём, пока не увидел отсутствие нужного поля. Я поблагодарил всех и собрался на выход, сердцем ощущая, что я ещё вернусь сюда, но точно не скоро. И при этом я чувствовал себя излеченным, пусть не от рака, но от безумия. От этого скучного чтения мыслей. Ценой в жизнь я шёл по длинной дороге до большого автобуса. Мимо ходили люди, но их мысли не перекрикивали воркующих голубей, шелест ветра и лающую дворовую собачку. Я стоял в куче людей, но они «молчали». Моя голова не трещала от кучи чужих мыслей, не заставляла меня разгребать эту кучу чужих секретов и тайных желаний. Толпа не сводила меня с ума, и я мог бродить без опаски, хотя по привычке оглядывал всех и прикидывал их мысли по глазам. А мой дед часом не шутил, что тоже читал мысли? Это было так давно, что я уже всё забыл. *** Я всегда ненавидел свою силу, но сейчас я не мог перестать задавать себе этот глупый вопрос: «А кто я без неё?». Я будто бы лишился одного глаза или уха, и мои органы чувств значительно притупились. Сначала я скидывал это на болезнь и апатию, но в этот месяц мне не приходилось скучать. Меня до отвала откормили на приветственной вечеринке без всякой вредной еды и напитков. Эмили запрещала мне сильно прыгать, но мне дали побить мою любимую пиньяту и послушать музыку. Мелодия ласкала мои уши, но я не переставал оглядываться на других. Я просто не мог представить, что когда–то стану нормальным, что не мог перестать об этом думать. Я радовался? Я чувствовал отчаяние? Я завис где–то между ними ещё на вечеринке, пока этот месяц не расставил всё на свои места. На работе мне дали отпуск, родители приехали ко мне на неделю, под мои громкие возмущения, что я хотел остаться дома наедине с Эмили. Но потом вместе с ними я прожил яркую неделю, фактически вернувшись в детство, будто заново пережил его, уже не думая над тем, как мама печалилась из–за моих оценок или драк с одноклассниками под своей улыбкой. Я не знал, о чём думают они все, и был бы счастлив такому, если бы не мой диагноз. Я стабильно принимал лекарства, держал слова врача в голове и просыпался с ними, как с мантрой, был аккуратен в ходьбе, ванной и сексуальной жизни, похихикивая, когда моя память подсказывала мне любимые места Эмили без её развязных мыслей. Я избегал запрещённых продуктов, опасных вещей и едва готовил. Большую часть времени постоянно читал, перечитывал все любимые книги в самом безумном темпе, старался не думать о смерти и не отчаиваться, но где–то в глубине подсознания готовился к тому, что меня не станет. Я убрал квартиру до дыр, только Эмили уехала, серьёзно сел писать завещание, хотя и записывал его в шутливой форме с официальными формулировками, вроде: «Я Джеймс Котэл, силой данной мне желаю извинится за все те года, когда я читал чужие мысли, и предложить в качестве извинений…». Не было никаких сомнений, что это писал я, никто другой не догадался бы до такой чуши. Стыдно ли мне такое писать? Бросьте, ни разу в жизни. Я смеялся со всей ситуации, одновременно чувствуя себя мёртвым ещё с того обморока. Наверно, это было то, что называют неадекватной реакцией на происходящее, но, как бы не старался, я не мог воспринимать всё четко. Но что если я продолжил бы слышать мысли? Что, если бы я услышал скрытые слёзы матери? Пессимистичные прогнозы отца? Волнения, душащие Эмили? Переживания друзей? Почему врачи мрачно опускали головы, проверяя мои анализы? Я думал об этом часами и наконец сообразил. Я настолько привык к своей ненавистной сверхспособности, что не мог представить, что умру без неё. То, что я всегда прогонял от себя, от чего пытался избавится и больше не просыпается с ней, было моей одеждой, без которой я чувствовал себя не в своей тарелке, лишённым чего–то привычного. И привычного настолько, что легче сойти с ума без чужих мыслей, чем с ними. Это то, о чём я мечтал все эти годы? Просто осознать то, что я не могу представить себя нормальным человеком, которому больше не нужно выслушивать тонны фраз каждую секунду? И как я представлял себе это? Тишина, непредсказуемые люди, жизнь полная внезапных поворотов, а я лежал на кровати, устало зевал и кашлял после приёма таблетки. Где моя воля к жизни и когда её сменила обречённость? Запутавшись в себе, я уснул. *** Проснулся ночью. Месяц подходил к концу, с дня на день я должен был приехать в больницу для повторной проверки, но осознание, что мне это больше не нужно, прошлось по моему телу волной электрического тока. Веки закрылись и открылись вновь, чтобы глаза внимательно разглядели потолок, руки и ноги не двигались. Слабость накрыла всё тело. — Я умру, когда снова закрою глаза. Я сказал это вслух и сам засмеялся над этим, подтянув руки к животу. Все таблетки выпиты, упражнения сделаны, консультации от доктора получены, сроки назначены, все сходят с ума и держат за меня кулаки, а я бац! проснулся, посмотрел в потолок и умер. Внезапная смерть во сне? У меня нашлись проблемы с сердцем, помимо других? Но я точно знал, что не проснусь, будто прочитал мысли автора моей книги. Всё, последняя сцена, внезапный и резкий финал… Но, может, я успею? Я потянулся к телефону и сжал его в руках. Первым запустился чат с Кайто, куда я написал огромное сообщение в несколько строк с разной тарабарщиной про то, какое порно можно найти у меня на компьютере, сколько аниме фигурок я прячу в шкафу и как я сломал подаренную мне мороженицу на свой последний День Рождения. Мой друг знал о её поломке от Эмили и понимал, что я сообщу ему об этом лично только на смертном одре. Кто бы знал, что им станет моя кровать. Отправив сообщения, я с улыбкой переключил диалог к Эмили, долго думал, но решил написать так, чтобы только она поняла: «Я люблю тебя, Эмили. Забери все мои книги» И вот я смог выдохнуть. Драгоценную библиотеку доверил любимой девушке, компьютер — лучшему другу, родителям отправлю… «спокойной ночи». Хорошо, что они не со мной, я уверен, что они бы не давали мне спать и отшучивались, что я проживу ещё несколько счастливых лет. Я удобно расположился на кровати, скрестил руки и приготовился закрыть глаза. Представлял лица родителей, Эмили, Кайто, других, видел ужас в их глазах, но улыбался. Всё, что я мог, это представлять, что творилось у них в голове. Я лишился своей сверхспособности и должен умереть, не узнав их истинных чувств... Возможно, моя жизнь и в правду цена избавления от моего проклятия. И, знаете, на смертном одре я буду честен. В свою последнюю минуту я так и не понял, рад я этому или нет.