1

У Тильды реки тонут в небе и крысы сжигают углы, утром она швыряет в погрызенные обои тарелки. Днём запирается в ванной — плесень и кафель, стыки проедены черным грибком, кружевным, точечным, — щёлкает зажигалкой и распыляет освежитель воздуха. Маленькая Тина лежит на ковре, лодыжки в мятой пижаме, Тина смотрит, как отваливается побелка. У Тины склеиваются волосы, в них рвутся резинки, Тина считает хлопки из ванны. Огонь не рвёт баллон, только искрит маленькими капельками — ухнет и затихнет, ухнет и затихнет. Тильда аккуратна, Тильда хохочет, щёлкая зажигалкой, а Тина хочет последнего не хлопка, а взрыва, разносящего весь дом к чертям: сметающего кафель со стен, сжигающего потолочные плиты и плинтуса, плавящего пластиковые полки, сминающего волны линолеума под свои клейкие, жаркие лапы. Размазывающего Тильду по бутылкам с шампунями, по зеркалу, стирающего её помазанные губы — морщины в красном, — пусть сгорят, пусть сгорят, обуглятся у неё на лице. И Тину сметёт взрыв, расщиплет на клетки, закинет в атлантический океан, прямиком к потонувшему континенту — и Тина, разобранный пазл, первая докажет, что он есть. У маленькой Тины есть качели из огромной покрышки, Тильда не считает её опасной. У Тильды волосы скатывают в мерзко-жёлтый, а у Тины никогда не скатятся, всегда останутся мягкими, волнистыми, будто взбитыми — маленькая Тина верит, и качается на качелях. Кружится на них, хватается за веревки, и маячит вверху старая синтетика в катышках, в оборванных нитках, а паукообразных, раскинувших волосяные ноги, комочках пыли. Съезжает по лодыжке, лодыжки в небе, голые ступни месят облака, острый ноготь на большом пальце протыкает одно, и верёвка проскальзывает между пальцев. Тина падает и визжит, внутри башки пузырятся, спадают, хрустят рубиновые осколки, Тине кажется, что они полезут из ушей, разрежут ей лоб и разорвут покрышку, зелёную траву, сетку забора, голубое-голубое небо. Но через полчаса стальная тяжесть испаряется из головы, и Тина снова висит, подняв ноги, а за забором на нее глазеет мальчишки — в выглаженных шортах, с младшими братьями, ещё еле ходящими и пускающими слюни. Тина не хочет вызывать у них зависть и завидовать им, зовёт: «эй, ваших мамок здесь нет, давайте повесим вместе! Они ничего не узнают, ну!». Но мальчишки робеют, шуршат шортами, утаскивают младших братьев, Тина показывает им вслед язык. Совсем не завидует — пусть у них и глаженые шорты, пусть волосы заложены на одну сторону и лоснятся, у Тины есть покрышка, есть огромный дом и целый мир в придачу. И ей плевать, что нет кроссовок на шнуровке, или целых, без дырок, носков. Тина немного растёт — чуть вытягивается шея и ножки, но больше всего — волосы, верёвки качелей рвутся, и с этим треском рвется дошкольная жизнь. Тина не отходит от потери качелей, и за столом сидит ошарашенно, но слушает — Тине нравится заполнять клеточки, будто за неё это делает кто-то другой: ведёт её рукой, тормозит у голубых полос, ведь «каждая цифра в своем домике», кто-то берёт её за плечи и подставляет к чулану — царству пыли и тараканьего раздора, королевству коробок. Под цоканье лампочки Тина находит много-много верёвки, новой, крепкой, хватит на всю жизнь вперёд. Вечером Тильда гладит её по затылку, приговаривает, а пальцы в морщинках, плохо наманикюренные, начинают Тину пугать. Тильда — разгорающийся костёр, а Тина чувствует себя танцующей, вместо барабана — тетрадки, вместо палочек — оценки, твердо выведенные красной пастой. Тильда гладит её за щёки, хвалит и почти мурчит, красные губы склеиваются от приторности похвалы. Блестящая от лака кутикула царапается о бумагу в клетку, Тильда осекается, и листок не замечает. А потом обнаруживает записи, зачеркнутые красной паутинкой и острые буквы: «будь внимательнее!». И Тина втягивает кровь с разбитых губ, кладёт солёное под язык, голову на банкетку, а хочет положить рядом с собой — вынуть мозг-разум, рубиновый, как забродившая ягода: пряная мякоть, горький сок. Ягоды красные, усыпают качели и вытоптанную траву под ними, Тина захлёбывается клейкой обидой. Обиды становится больше, она теплится в лиловых синяках, в запертой двери и запекшейся крови под глазом — Тина трёт и трёт, но бляшка никак не сходит, кровоточит и нагло усмехается. Тина уже умеет читать, скупает книги на барахолках — картонные обложки, смятые в бумажную мякоть уголки, тканевые корешки. Тина между букв ступает аккуратно, то и дело спотыкается, летит через строчку, Тина водит по строкам линейкой. Подрастает ещё, совсем чуть-чуть, и линейкой уже не пользуется, не водит пальцем, не шевелит губами — слова склеиваются внутри неё, расцветают картинками: корабль в ровной, лазурной, морской пустоте и кудрявая борода Крузо, или огромные поместья, желтоватые тушки приведений. Тина спит, неспокойно и нервно, а во сне кто-то из книг оставляет ей на память перо — голубое и длинное, шелковистое, Тину будит Тильда, харкает на лестнице кровью. Сейчас у страха Тины глаза такие — в пьяных разводах и блеске, а губы в багряной пленке, Тильда шипит. Тина залезает под кровать — пружины и параллельные деревяшки, — прочь от инспекций и санитарного контроля. Тина старается зарисовать, запомнить, записать перо, прогладить его, положить в альбом. Тина растёт, растут ноги, руки, пальцы, но больше всего волосы, — как взбитые белки, — по спине бьёт коса, в кудрях путаются сушеные цветы. Тина ходит по городу — крепкие ботинки, охотничьи брюки, много-много карманов, цвета хаки. Тина присматривается к журналам в киосках, покупает один — жёлтая бумага скреплена степлером, текст пропечатан плохо, Тина низко-низко наклоняется над журналом. Открывает для себя браслеты, фенечки: здесь все просто, не нужно собирать чужие зубы после драк, не нужно оттирать унитаз от блевотины, только вяжи узлы. Сначала кривые, изогнутые, лежащие друг на друге, затем ровные, плотно идущие по одной косой, или сплетающиеся в узор. Есть косое плетение, длинные схемы, поворотные узлы: forward backward knot и backward forward knot, Тина подравнивает ряды линейкой. Есть прямое, Тина крепит зелёную нитку рядом с нитями основы, аккуратно вплетает, жуёт губу — лишь бы не перетянуть узел. Дом кашляет гарью, это Тильда курит, или пытается что-то готовить — Тине всё равно, Тины здесь нет. Она пропадает медленно, по частям, её стопы отплетают синие нити, красные сплетают пальцы, бледно-розовые тянутся к локтям. Мелированные цепляют веки, Тина больше не живёт на узкой улочке, у неё нет странной матери, она плетёт и плетёт. У Тины все руки в браслетах, она подравнивает ряды линейкой, делает большую петельку в начале фенечки — так удобнее завязывать. У Тины острое лицо и горбатая спина, по ночам Тина чувствует, будто там сложенны крылья — тонкие, белые, как волосы, такие же мягкие. Тина растёт стремительно, и вырастает из качелей, покрышка пылится под деревом. Вместо кровати — теплое пристанище, на деревяшку прикрепи нитки, и плети, сколько душе влезет, ни Тильда, ни инспекции не найдут, — появляется лес. Всегда такой близкий и такой опасный весной, Тина знает клещей: тянутся всеми восемью лапами к ней, хотят дружить, обнять, а затем задушить. Тина собирает рюкзак, по комнате — скошенные стены, треугольное окно, — разбросаны вещи, мотки ниток, книги мнут бумажные крылья на одеяле. Тильда долбит в дверь где-то внизу, Тильда съезжает вниз — пробивает донышко бутылки иглой, Тина вылезает через окно. Тильда до смерти боится крыс, качается на табурете, одетая в сигаретный дым, приговаривает. «Тина, ты похожа на крысу: остроносую, пронырливую, только усиков не хватает. Тина, смотри, я когда-нибудь отдавлю тебе хвост», и Тина верит. Тильда мало говорит, и мало делает, может пропасть дня на три, брошенный платок у двери, как перо — пожёванное птицей, подержанное в когтистых лапах, такое паром не выпрямишь. Возвращается добрая, весёлая, с персиковым румянцем и нелепым глянцем — копирует девочку из журнала, Тина высовывает язык и подставляет два пальца ко рту, пока Тильда не видит. Тильда сама подбирает платок, и даже кладёт в стирку, но стирает всё-таки плесень. Тильда гладит Тину по затылку, сидит у камина, закормленного золой, приговаривает: «имя я тебе специально выбирала, похожее, созвучное, ведь мы одно, ты — это я, я — это ты, запомни, Тина». Тина уже не боится ни глаз, ни грубых пальцев, ни улыбки, которую Тильда нагло крадёт у Чеширского кота, и не отдает. У Тильды голос тише часов, но громче времени, чеканит проклятие: «ты — я, а я — ты, связаны буквами, родимыми пятнами, шрамами на шее», у Тильды он от прошедшей бурной жизни, а у Тины — от Тильды. Сейчас страх Тины пахнет затхлой пылью, мокрым металлом, выдохшейся мастикой для пола — чулан, здесь нет ни книг, ни лесной подстилки, ни ниток, из которых можно плести, плести, плести и заплести себя в сотню маленьких узлов. Когда лес закатывается в ночь, лес — это чёрные ели, голые тела и хруст травы, в этом лесу умирает даже смерть, обнимает свою косу, плачет, не хочет расставаться. Тина везучая, находит рога, маленькие и большие черепушки — скворец и косуля, — тащит их домой. В родной чулан, как приговоренный к казни клеит на гильотину пестрые наклейки, протирает полки от пыли и складирует черепа. У Тильды залиты глаза и кости, Тильда почти не разгибается и желтеет, черепов не замечает. Тина проваливается в цифрах и болтает ногами среди клеток — отлично разбирается в алгебре, танцует чечётку на оси абсцисс и прикуривает у оси ординат: «хэй, игрек, ты сегодня горяч». В классе все едва держат слёзы в глазах, а у Тины в голове искрят шестерёнки, бьются друг об друга маятники, Тина чертит графики. Скачет по делениям, а голубые клетки режут глаза, Тина протирает веки, оступается, замедляется, падает где-то между делений, и шестерёнки слетают с осей. Абсцисса смеётся, поднимая х-образную голову, ордината даже не опускает её — слишком мелкое нужно разглядеть, придётся щуриться. Кто-то сдаёт бланк и хлопает дверью, хлопает звонко, в Тине загорается хрупкий огонек, она что-то чертит. Неправильно и бледно, у училки, — фамилию строгой мэм Тина никак не запомнит, — губы и то ярче. Тина сдаёт бланк, решительно выбегает из душного класса, крепко пришвартованного к земле. Остальная школа плывет, от звуков пыжится волнами, крутится, а воздух — застойная вода, с чёрными обломками растений, тростника, шишек. Ходить по битому цементу решительно невозможно, шаг, ещё шаг, и стопа сломается посередине, и Тина полетит сквозь камень, в сырую черную дыру. У почти выросшей Тины есть лес, много палочек-выручалочек, слепленных в стволы, в кусты, в зелёные гектары, в нём трава идёт кочками, буграми, просто так, потому что может — и нет идеальной заточенной ровности, огромных пространств. Тина до одури боится их, широких коридоров, залов, гостиных и поместий, Тина прячется на узких тропках. Шагает по лесу — еловая подстилка, хрустящие шишки, Тина ласкает деревья. Далеко-далеко визжит лесопилка, и деревья в страхе жмутся друг к другу, касаются макушками — скрип и стук, Тина поднимает голову. Лес красив, желтеет календулой, цветёт окопником, расступается быстрыми речками и озёрами, разносится на множество километров — и в каждом есть опустившаяся дугой осина, толстое лежащие дерево, трезвонящая птица. Под ботинками Тины хрустят ветки, Тина водит пальцем по чаге — гриб кольцует пень, крутится вокруг тонкой коры. За лесом Тильда бьёт и пьёт, сносит дверцы шкафчиков, сами шкафы, кричит, кричит так громко, что одноклассницы спрашивают Тину: «а куда ты делась, что тебя так громко искали?», Тина рычит: «не ваше дело». Тина шагает сквозь бурьян, разрывая стебли плюща ботинками, Тина хищнолицая, с грубыми руками — от холодных ключей и самодельных ранозаживляющих мазей. Тина спит на еловой подстилке, Тину знают все медсестры — они любезны, вытаскивают из нее клещей ловкими пальцами и тонкими нитями, пищат как комары. Весной лесопосадки горят, трещат, плюются дымом, да так, что весь городок застилает едкая мгла — даже у солнца воспаляется глаз, оно глядит ярко-красным, Тина наступает в дерьмо. Раздражается резким «Сука!», обтирает ботинок о траву — дерьмо, считает Тина, косули, оглядывается вокруг. Лес шуршит и перекликается множеством нор, лес укрывает Тину от городка — долговязых мальчишек и зазнавшихся девчонок, первые дёргают Тину за косу, вторые советуют её обрезать. Гордо носят прическу «пикси», а Тина распускает волосы, склоняет голову — и вот, она не здесь, она в белом мареве, и Тильда не сможет случайно сломать ей палец. Тина читает в лесу «Тайный дневник Лоры Палмер» , оглядывается в поисках Боба. И осины хмурятся, и ели опускают ветки, кажется, что-то чёрное за ними, схватит Тину и начнет душить, или стягивать одежду, Тина заворожена. Читает запись за 19 сентября 1984 года вдоль и поперек, «тёплое, чудесное место» — Тина и сама знает жгучее, пощипывающее, Тильда, если увидит, вырвет всё зубы. У Тины мастурбация как гнилое яблоко: поваленное дерево, мокрая кора; у Лоры же как самый чудесный вишневый, или черничный, пирог: чистая постель, подушки. Тина сжимает бёдра, приоткрывает рот, пропускает строчки мимо глаз, врезается ногтем в страницу, оставляя мятый месяц. Тина восхищается Дженифер, как она вживается в Лору, как дышит с ней, как чувствует — и алкоголь, дерущий горло в сарае, и неопытный Бобби. У подросшей Тины уже есть бывший — свой Бобби, правда, до секса в сарае так и не доходит. И до сигары с марихуаной, и до бутылки водки, одной на двоих. Не то чтобы Тина об этом жалеет, но вспоминает Лору, и думает: «можно было бы и покувыркаться, всё равно с ним больше ничем не займёшься». Бобби — сизый слизняк, белобрысый, но на затылке проклёвывается грязноватая рыжина, Бобби носит джинсы и футболки со Скуби Ду. Бобби нравятся фенечки, тонкие, яркие, с повторяющимся узором, Тина плетёт ему парочку: восемь нитей, узлы не поворотные, на это уходит меньше часа. Бобби носит их с благоговением и светится, хвастается: «Мамочка, а мне Тина фенечку подарила!». Тина и Бобби сидят на крышах, смотрят на закат — розовый и ветреный, Бобби слишком разговорчивый. Спрашивает Тину о Тильде, Тина фыркает: «Не называет её моей матерью, она просто Тильда». Бобби говорит и говорит, о школе и регби, предупреждает Тину о клещах, зависимости от сериалов. Ветер растрёпывает Тине косу, они с Бобби перемещаются на чердаки — заброшенной автозаправки или дома. Призраки ещё не вышли на ночную прогулку, Бобби не боится синеватой темноты — и целует Тину глупо, пожёвывает губки, как принтер — бумажку, обнимает за талию, Тине хочется смеяться. Громко, прямо в это розовощёкое лицо — и все закаты, вечера, топорные поцелуи сливаются в одно, очень смешное и очень глупое, но хотя бы не скучное, не страшное. Тина в потных ладонях Боби чувствует себя просто девочкой — ей не надо закрывать синяки, она может сказать матери что-то, и та её услышит. Иллюзия медленно тает, Бобби боится леса, Тина же в нем живёт. Бобби находит себе другую подружку — с жёлтой косичкой, синей юбкой и разговорами о боге — закутанном в белом, едином для слизняков. Тина в лесу тоже плетёт — крепит нити на коленки скотчем, схемы из журналов носит в дневнике Лоры, так они не мнутся. И между петель таятся другие миры, обдувают Тину ветром и зовут — кусочек сиреневого неба, просторных, залитых солнцем полей, Тина хочет туда. Где можно спрятаться от яркого и рвущегося изнутри, где есть драконы и солнце не проходит сквозь закрашенные окна, где есть одна ночь, которая странно растягивается, забирает движение стрелок. Тина хочет домой.