Пролог: Окраина мироздания

Дайнслейф оказался в месте, где сама ткань реальности словно рвалась и соединялась в зыбком, почти невесомом балансе. Этот зал не был частью обычного мира — он был пределом существования, пограничной территорией между реальностью и бездной. Стены, гладкие и темные, казались вырезанными из вещества самой Вселенной. Но на их поверхности не было ни трещин, ни следов времени, только странные переливы света и тени, которые не могли найти объяснения. Энергетические потоки, прокачиваясь через стены, словно ткани, оставляли за собой слабое свечение — обрывки миражей давно забытых миров, пульсирующих в тонких волнах. Пол, покрытый плитами, был не просто холодным, а таким, что заставлял тело Дайнслейфа ощутить себя не в этой реальности. Каждая плита, несмотря на её каменную поверхность, была чем-то живым, каждое прикосновение к ней словно вызвало отклик, эхом отдающийся в пространстве. Символы на плитах — мрак, что скрывает забытые истины, исчезающие в темных глубинах. Эти символы не поддавались разуму, их нельзя было прочесть ни глазами, ни через знание — только сердцем и интуицией можно было почувствовать, что они значат, но понимание было мимолетным, ускользающим. Дайнслейф, приближаясь к центру зала, ощущал, как пространство вокруг него становится плотным, как если бы сама реальность пыталась его сжать. Но он шел, не останавливаясь, его шаги не издавали звука, словно поглощенные этим туманом. Его наряд был такой же, как и его присутствие — незаметный и в то же время полностью поглощающий. Плащ, который он носил, был столь тёмным, что казалось, его ткань вобрала в себя мрак угасающих звезд. Это было не просто облачение, а нечто большее — ткань, которая могла бы поглотить свет, как черная дыра. Плащ был изогнут неестественным образом, как если бы его линии были подогнаны самими законами пространства, его края были потёрты временем и космическими бурями. На спине, скрытый под тканью, был символ, как некая печать, едва заметная в полумраке. Под плащом виднелись лишь слабые очертания его фигуры, скрытые в тенях, и ослабленные мерцанием, которые постепенно исчезали в затмении зала. Его глаза, серо-голубые и ясные, не вызывали страха, но излучали усталость, как у человека, что видел более, чем его разум способен осознать. Они были спокойными, будто он уже принял неизбежное, и шли через этот зал, как путник, который давно перестал задавать вопросы о смысле пути. В этом месте, среди беспокойного покоя, Дайнслейф был не просто странником — он был частью самой грани. ---