Глава 9

      Коридор был длинным и узким. Каждый шаг отдавался гулким эхом от высоких стен, отделанных тёмным деревом. Хикомори шла за широкой спиной Сальваторе, и холодный металл браслета на её запястье казался продолжением его воли. Он не говорил ни слова.       Его молчание было тяжёлым, давящим, как влажный сицилийский воздух перед грозой. Она чувствовала его запах – резкий одеколон, смешанный с запахом оружейной смазки и едва уловимой ноткой презрения. Он вёл её не как человека, а как ценный, но ненадёжный актив, который нужно доставить из точки А в точку Б.       Её собственное тело было предателем.       Сердце колотилось о рёбра, отбивая тревожный ритм, который слышали только её острые уши. Она заставляла себя дышать ровно, втягивая запахи этого чужого дома: полироль для мебели, старая древесина и что-то цветочное, искусственное. Всё это было неправильным. Фальшивым. Её мир пах мокрой землёй, сосновой хвоей и дичью. Здесь же пахло клеткой. Роскошной, просторной, но всё же клеткой. Наконец, они остановились у неприметной двери в конце коридора. Сальваторе достал из кармана ключ, и звук поворачивающегося в замке металла прозвучал оглушительно громко.       Он распахнул дверь и отступил в сторону, прислонившись к косяку. Его поза была расслабленной, но она знала – каждый его мускул был напряжён. Он был стражем. Тюремщиком. За порогом была небольшая, но светлая комната. И на широкой кровати, прижавшись друг к другу, сидели они.       Хаято. Юмили.       На мгновение мир замер. Время остановилось. А потом её имя, произнесённое двумя голосами одновременно, разорвало тишину.       – Хикомори!       Они сорвались с места, два маленьких, испуганных зверька, бросившихся к ней. Хикомори рухнула на колени, и в следующую секунду её захлестнула волна тепла, тонких рук и родного запаха. Она крепко прижала их к себе, зарываясь лицом в их волосы. Юмили пахла мылом и слезами, Хаято – страхом и упрямством. Она гладила их по худым спинам, ощупывая каждый позвонок, проверяя, нет ли новых синяков, ран. Её пальцы дрожали. Они были здесь. Живые. Тёплые. Впервые за бесконечные дни агонии она почувствовала что-то похожее на облегчение. Это было почти как вернуться домой.       – Я так боялась, – прошептала Юмили ей в плечо, её голос был сдавленным от рыданий. – Я думала, мы тебя больше никогда не увидим.       Хаято молчал, но его пальцы вцепились в её рубашку с такой силой, что костяшки побелели. Он не плакал. Он никогда не плакал там, где его могли увидеть враги.       – Всё хорошо. Теперь всё хорошо, – шептала Хикомори, качая их, как в детстве. – Я здесь. Я же обещала, что найду вас.       Она закрыла глаза, пытаясь удержать этот момент, впитать его в себя, сделать его своей бронёй. Но её мир был хрупким. И он разбился вдребезги от одного прикосновения. Юмили немного отстранилась, её заплаканные глаза изучали лицо сестры. Её маленькая ладошка скользнула вниз по руке Хикомори и наткнулась на холодный, широкий обод металла на её запястье. Девочка замерла. Её пальцы испуганно отдёрнулись, словно от ожога. Тепло объятий мгновенно испарилось, сменившись ледяным ужасом. Юмили посмотрела на браслет, потом снова на сестру. В её карих глазах плескалось непонимание и страх. Это был тот самый металл, который лишал их силы, который превращал их в беспомощных пленников.       – Что это? – её голос был едва слышным шёпотом. – Хико, почему… почему ты носишь это? Это вещь врагов.       Слово 'враги' прозвучало как приговор.       Хикомори почувствовала, как кровь отхлынула от её лица. Она посмотрела на своё запястье. На эту уродливую, блестящую стальную полосу. Символ её рабства. Цена их встречи. Как объяснить это ребёнку? Как сказать им, что их старшая сестра, их защитница, сломалась и продала свою свободу за этот час? Что она теперь ручной зверь человека, который держит их всех в своей власти?       Хаято тоже увидел. Он ничего не сказал, но медленно отстранился от неё, делая шаг назад. Его взгляд, такой же разноцветный, как и у неё, был полон немого вопроса. Но за ним пряталось нечто худшее – зарождающееся недоверие. Он смотрел на неё, потом на Сальваторе, застывшего в дверях, и в его детском сознании складывалась страшная картина. Сестра. Браслет. Тюремщик. Уравнение было простым и жестоким.       – Это… чтобы я могла быть с вами, – выдавила она. Слова казались чужими, липкими от лжи. – Это просто… мера предосторожности. Для них. Это ничего не значит.       Но они оба видели, что она лжёт. Её глаза не могли скрыть стыда и боли.       Холодный, ровный голос Сальваторе разрезал натянувшуюся тишину. Он даже не сдвинулся с места, просто бросил слова в комнату, как камни.       – Время идёт. У вас осталось пятьдесят минут.       Его голос был как удар хлыста. Он не просто напоминал о времени. Он утверждал свою власть. Он наслаждался её унижением, видя, как рушится её авторитет в глазах младших. Он был здесь, чтобы напомнить, кто хозяин этого времени, этой комнаты, их жизней. 'Ваша безопасность' – так, кажется, сказал Энцо. Это была не безопасность. Это был поводок. Ярость. Горячая, слепая, животная ярость поднялась из самых глубин её души. Она затмила стыд, боль и страх. Этот человек, эта тень в дверном проёме, осквернял единственное чистое, что у неё осталось. Он не имел права здесь быть. Не имел права дышать с ними одним воздухом.       Хикомори медленно поднялась на ноги. Она повернулась к Сальваторе. Её тело было напряжено, как тетива лука. Она встретила его холодный взгляд своим, и в её глазах вспыхнул дикий, неукротимый огонь.       – Убирайся, – прорычала она. Голос был низким, гортанным. Почти нечеловеческим.       Уголок рта Сальваторе дёрнулся в подобии усмешки.       – Мне приказано оставаться здесь. Для вашей же…       – Энцо обещал мне час, – перебила она его, делая шаг вперёд. Хаято и Юмили испуганно прижались к кровати. – Час. Наедине. С моей семьёй. Без надсмотрщиков. Ты хочешь пойти к своему дону и сказать, что ослушался его прямого приказа? Или мне самой ему об этом напомнить?       Она бросила имя его хозяина как вызов, как единственное оружие, которое у неё было. Она видела, как лёгкая усмешка сползла с его лица. Он не ожидал такого отпора. Он привык видеть её сломленной. Но сейчас перед ним стояла не пленница. Перед ним стояла самка, защищающая своих детёнышей.       – Выйди, – повторила она, вкладывая в каждое слово всю свою ненависть. – И закрой за собой дверь. С той стороны.

***

      На мгновение в комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как бархатная портьера. Сальваторе не двинулся с места, лишь его челюсть едва заметно дёрнулась. Он изучал Хикомори так, словно видел её впервые – не жалкую пленницу, а нечто иное, опасное. В её глазах горел тот же дикий огонь, что и во дворе склада, огонь, который не подчинялся ни приказам, ни стали. Он был солдатом, он знал, когда нужно отступить, чтобы не спровоцировать зверя на последний, отчаянный прыжок. Он молча кивнул, почти незаметно, и, развернувшись, вышел из комнаты. Щёлкнул замок, и его шаги начали удаляться по коридору, затихая.       Они остались одни.       Воздух, казалось, стал чище, но напряжение никуда не ушло. Оно просто сменило форму. Теперь это было не внешнее давление, а внутренний раскол. Хикомори медленно обернулась к детям. Они всё так же стояли у кровати, но теперь смотрели не на неё, а на её руку. На уродливый стальной браслет, который блестел в мягком свете лампы. Для них он был клеймом. Печатью врага. Юмили выглядела растерянной и напуганной, её маленькие кулачки были сжаты. Взгляд Хаято был другим. Твёрдым, как камень. Холодным, как сталь на её запястье.       – Он ушёл, – тихо сказала Хикомори, её голос звучал хрипло. Она сделала шаг к ним, но остановилась, увидев, как они инстинктивно попятились.       Боль пронзила её острее, чем любой удар. Она медленно опустилась на колени, чтобы быть с ними на одном уровне, чтобы не казаться угрозой. Она была их сестрой, их защитницей. Но сейчас они видели в ней кого-то другого. Она заставила себя посмотреть им в глаза, встречая их страх и недоверие. Главное было узнать, не причинили ли им вреда. Всё остальное потом.       – Как вы? – её голос дрогнул. – Они… они вас не трогали? С вами хорошо обращались?       Этот вопрос разрушил оцепенение Юмили. Она всхлипнула, и в следующую секунду бросилась к сестре, снова обвивая её шею тонкими руками. Хикомори прижала её к себе, вдыхая родной запах. Девочка дрожала всем телом, её слёзы мочили ткань рубашки на плече Хикомори.       – Нас не били, – прошептала Юмили, её голос срывался. – Кормили. Врач приходил… но мне было так страшно без тебя, Хико. Я каждую ночь думала, что они тебя убили. Я звала тебя, но ты не приходила.       – Я здесь, маленькая, я здесь, – шептала Хикомори, гладя её по волосам. – Я всегда буду приходить. Всегда.       Она закрыла глаза, пытаясь удержать это хрупкое мгновение единства. Но оно было неполным. Она чувствовала на себе тяжёлый взгляд Хаято. Он не сдвинулся с места. Он стоял в стороне, и его молчание осуждало громче любых криков.       – Ты предательница.       Слова упали в тишину комнаты, холодные и острые, как осколки льда. Хикомори вздрогнула, словно её ударили. Она медленно подняла голову. Хаято смотрел прямо на неё, и в его глазах не было ни страха, ни детской обиды. Только зрелая, ледяная ярость. Его палец указал на её запястье.       – Это их вещь, – отчеканил он. – Такими же браслетами они держали нас в клетках. А теперь он на тебе. Ты носишь их знак. Ты перешла на их сторону.       – Нет! – выдохнула Хикомори. – Хаято, это не так, ты не понимаешь…       – Я всё понимаю! – его голос сорвался на крик. – Ты подчиняешься им! Ты стала их ручной лисой! А нас они держат здесь, чтобы ты делала всё, что скажут!       Каждое слово было пощёчиной. Он озвучил её самые страшные страхи, её самый глубокий стыд. Юмили испуганно отстранилась от неё, глядя то на брата, то на сестру. Хикомори встала, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она пыталась найти слова, но что она могла сказать в своё оправдание, если он был прав?       – Это сделка, – выдавила она. – Это была единственная возможность спасти вас. Я должна была согласиться.       Она протянула к нему руку, но он отшатнулся, как от огня.       – Ты могла бы сбежать! Ты сильная! Ты могла бы найти нас сама, как всегда!       – Я была слаба! – её голос тоже поднялся до крика, полного отчаяния. – Они истощили меня! Я не могла превратиться! У меня не было выбора, Хаято! Я бы умерла, и тогда бы вас никто не нашёл!       – Лучше бы умерла, чем стала одной из них, – прошипел он. В его глазах блеснули слёзы, но он не дал им пролиться. Он резко отвернулся и отошёл к стене, скрестив руки на груди. Разговор был окончен. Для него она сделала свой выбор.       Хикомори замерла, опустошённая. Она проиграла. Она спасла их тела, но потеряла их доверие. Тяжёлый ком подкатил к горлу. Она сглотнула, заставляя себя думать. Время уходило. Этот час был дан ей не для слёз. Ей нужна была информация. Она подошла к Юмили и снова опустилась перед ней на корточки.       – Юми, послушай меня. Где остальные? Где Акиро, Каори, Иошито? Вы были все вместе, когда вас привезли на тот склад?       Юмили испуганно покачала головой, глядя на брата. Она боялась говорить. Тогда Хикомори повернулась к Хаято. Он стоял спиной к ней, но она знала, что он слушает.       – Хаято. Скажи мне. Где они?       Он долго молчал. Казалось, он не ответит. Но потом его голос, глухой и полный горечи, раздался от стены.       – Нас разделили в порту. Сразу после того, как ты сбежала. Мы были в разных грузовиках.       – Разделили? Куда их повезли?       Он пожал плечами, не оборачиваясь.       – Не знаю. Но я слышал. Я слышал, как охранники говорили между собой. Они смеялись. Говорили, что 'товар' нужно сортировать. Самых маленьких и слабых продадут быстро и дёшево. А сильных… – он запнулся, его голос дрогнул от подавляемой ярости. – Тех, кто постарше, они отправят на другие аукционы. Отдельно. Говорили, что за таких, как он, самые богатые коллекционеры заплатят целое состояние.       Новость обрушилась на Хикомори всей своей тяжестью, выбивая воздух из лёгких. Она всегда думала, что они все вместе. Что нужно лишь найти одно место, одну клетку. Но их семью разорвали на куски. Превратили в лоты на продажу, рассортировав по цене и силе. Спасти их всех вместе… это было невозможно. Теперь миссия стала в десятки раз сложнее. Это была уже не спасательная операция. Это была охота по всей Сицилии, а может, и за её пределами.       И в этот момент, глядя на упрямую спину брата и испуганное лицо сестры, она с ужасающей ясностью поняла одну вещь. Хаято был прав. Она стала ручным зверем Энцо. Но теперь, когда она знала правду, эта сделка, этот унизительный браслет на её руке, перестали быть просто ценой за встречу. Они стали её единственным инструментом. Её единственной надеждой. Чтобы выследить и вернуть каждого из них, ей понадобится вся мощь и все ресурсы её тюремщика.

***

      Час. Энцо посмотрел на часы. Ровно шестьдесят минут. Достаточно. Он не был филантропом, раздающим семейные свидания. Это была выверенная инвестиция. Капля воды для измученного жаждой путника, чтобы тот мог идти дальше. Он вложил этот час в её мотивацию. Теперь пришло время забрать дивиденды. Он не стучал. Дверь открылась бесшумно, и его фигура заполнила проём, мгновенно высасывая из комнаты весь хрупкий уют. Воздух стал плотным, тяжёлым.       Дети вздрогнули, как пара вспугнутых оленят. Девочка тут же спрятала лицо на плече сестры. Мальчишка, наоборот, выпрямился, и его взгляд впился в Энцо с недетской ненавистью. Интересно. Этот может доставить проблем в будущем. Но будущее – это то, что он контролирует. Он перевёл взгляд на неё. Хикомори. Она сидела на полу, спиной к двери. Напряженные уши дернулись в его сторону.       – Время вышло, – его голос прозвучал ровно, безэмоционально. Как удар метронома, отмеряющий конец такта. В нём не было ни злости, ни сожаления. Просто констатация факта. Бизнес есть бизнес.       Она медленно кивнула. Никаких споров. Никаких просьб. Она поняла. Она обернулась, и он увидел, как её лицо изменилось. Дикая лисица, готовая рвать глотки, превратилась в старшую сестру. Мягкость, которой он в ней никогда не видел, проступила в чертах. Она что-то быстро прошептала на ухо девочке и поцеловала её в мокрый от слёз висок. Затем встала и подошла к мальчишке. Тот не отступил, продолжая сверлить её взглядом, полным упрёка.       – Ненавидь меня, если тебе так легче, Хаято, – тихо сказала она. – Но будь жив. Её рука легко легла на его голову и взъерошила тёмные волосы между лисьими ушками.       Жест был коротким, почти мимолётным. Мальчик вздрогнул, но не отстранился. Она ничего больше не сказала. Просто развернулась и пошла к двери. К нему. Она прошла мимо, не глядя, её запах – озон после грозы и можжевельник – ударил ему в ноздри. Она подчинилась. Он молча вышел за ней, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал окончательно. Игрушки убраны в коробку.       Они прошли несколько шагов по пустому, гулкому коридору. Его ботинки тихо стучали по мрамору. Её босые ноги не издавали ни звука. Когда они завернули за угол, оказавшись вне поля зрения двери, он вскинул руку. Его пальцы стальной хваткой вцепились в её предплечье. Он резко толкнул её и впечатал в холодную стену. Её спина глухо ударилась о камень, она коротко выдохнула от боли и неожиданности. Но не закричала.       – Ты что себе позволяешь? – прошипел он ей в лицо, его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. Он видел, как расширились её зрачки. Правый, янтарный, вспыхнул, как уголёк. Левый, карий, потемнел.       Она молчала, лишь тяжело дышала.       – Я говорю с тобой, – он слегка усилил хватку, чувствуя, как напряглись под его пальцами её мышцы. – Ты решила, что раз спасла пару шкур в порту, то можешь огрызаться на моих людей? На Сальваторе?       Он видел, как в её глазах мелькнул вызов. Она не боялась. Или хорошо это скрывала. Это злило и интриговало одновременно. Этот дикий зверь никак не хотел становиться ручным. Что ж, значит, нужно затянуть поводок сильнее. Настолько сильно, чтобы она почувствовала удушье при одной мысли о неповиновении. Напомнить ей, где её место. Кто здесь хозяин.       – Ты забыла, кто ты такая? – Он наклонился ближе, их лица разделяли сантиметры. Он чувствовал тепло её дыхания. – Ты – моя. Мой инструмент. Моя собственность. И если инструмент начинает работать со сбоями, его либо чинят, либо выбрасывают. Ты хочешь, чтобы я тебя 'починил'?       Его взгляд скользнул к двери, за которой остались дети.       – Ещё одна такая выходка, – отчеканил он каждое слово, – одно слово поперёк моим людям, один косой взгляд в их сторону, и ты больше не увидишь ни брата, ни сестру. Никогда. Ты меня поняла?       Он ждал, что она сломается. Что в её глазах появятся слёзы, страх, мольба. Этого требовал порядок вещей. Но вместо этого она вскинула подбородок. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым, как кремень. В нём не было страха. Только холодная, упрямая ярость, которую она научилась контролировать.       – Сальваторе нарушил твой приказ, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Не мой. Твой.       Энцо на мгновение замер. Какого чёрта?       – Ты обещал мне час с ними. Свободный час, наедине. Он не ушёл. Он не подчинился тебе. Я лишь напомнила ему о его месте. И о твоём слове, – она сделала короткую паузу, словно давая ему осознать сказанное. – Или твои приказы ничего не стоят даже для твоих людей?       Сучка. Умная, хитрая сучка. Она использовала его же кодекс, его же правила против него. Она апеллировала не к жалости, а к его власти. Она не защищала себя, она указывала на прокол в его системе. И она была права. Сальваторе действительно проявил нетерпение. Он, Энцо, разберётся с ним позже. Но то, что эта девчонка посмела…       Прежде чем он успел ответить, она сделала следующий ход. Она сменила поле боя. Её взгляд стал серьёзным, вся личная обида исчезла. Теперь она докладывала. Как солдат.       – Это не всё, – её голос стал ниже. – Я узнала. От Хаято. Их разделили сразу, как только я сбежала. Их не держат вместе.       Энцо почувствовал, как его хватка на её руке непроизвольно ослабла. Он всё ещё держал её у стены, но фокус его внимания сместился. Это была новая информация. Важная. Она меняла всё. Сложность операции возрастала многократно.       – Их будут продавать, – продолжила она, видя, что завладела его вниманием. – На разных аукционах. Маленького Иошито – быстро и дёшево. А сильных, как Акиро… за них будут бороться. Они – штучный товар для богатых коллекционеров.