Часть 1

Дождь затихал, превращаясь из ливня в робкую морось, когда письмо, спрятанное под камень у старого дуба, нашло своего адресата. Минхо стоял, не дыша, с мокрым листом бумаги в руках, который, казалось, обжигал кожу. Каждое слово впивалось в сознание, как осколок. «Если ты читаешь это… значит, меня уже нет». Голос Хана, который он только вчера слышал смеющимся, теперь звучал у него в голове тихим, чернильным эхом. Они не были друзьями. Не в привычном смысле. Хан был тем, кого в их компании принято было считать «мальчиком для битья» — тихим, странным, слишком ранимым для этого жестокого мира. А Минхо… Хо был частью этой жестокости. Он смеялся громче всех, когда его приятели подшучивали над Хана, хотя где-то глубоко внутри его тошнило от собственного смеха. Он отводил глаза, когда те толкали его, «случайно» роняя портфель в лужу. Он делал вид, что не замечает, как у Хана загораются глаза при его появлении, и как они гаснут после очередной колкости. Но был и другой Минхо. Тот, что выходил из школы поздно вечером и видел, как Хан кормит бездомных кошек у задних ворот. Тот, кто однажды в дождь, отстав от компании, увидел его одного, шагающего по лужам с какой-то нелепой, серьёзной сосредоточенностью. И почему-то тогда Минхо не прошёл мимо. «Я решил переписать, после того как мы поцеловались». Это случилось вчера. Весь день Минхо чувствовал себя на грани, будто что-то оборвалось внутри. Он бросил своих, сказав, что забыл телефон, и побежал обратно, к школе, где знал, что Хан будет ждать, пока стихнет дождь. Они не говорили. Просто стояли под навесом, а потом Минхо, движимый импульсом, который он не мог объяснить, стёр с его щеки грязь. Пальцы коснулись холодной кожи. Хан замер, его огромные глаза смотрели не мигая. А потом… потом всё перевернулось. Не Хо наклонился, а Хан потянулся к нему, отчаянно и смело, как человек, бросающийся в пропасть. Поцелуй был солёным от дождя и горьким от всего несказанного. Он длился мгновение и вечность. А потом Джисон убежал, не оглядываясь. Минхо думал, что завтра. Завтра он что-то скажет. Что-то изменит. Но завтра для Хана не наступило. «Я впервые в жизни смеялся по настоящему». Хо опустился на корточки, сжав письмо в кулаке. Он вспомнил тот единственный раз. Не вчерашний, а месяц назад. Его заставили — «приведи своего питомца, раз он тебя так любит». И Минхо, скрипя зубами от стыда, позвал Хана «погулять». Шёл дождь. И тут, под насмешливыми взглядами приятелей, случилось невозможное. Вместо того чтобы сгорбиться, Хан посмотрел на огромную лужу у обочины, потом на Хо — и прыгнул в неё с разбегу. Брызги полетели во все стороны. Он не плакал, не злился. Он… рассмеялся. Звонко, беззаботно, как ребёнок. И крикнул: «Минхо, иди сюда! Это же море!» И Минхо, сражённый этим смехом, этим светом на обычно печальном лице, забыв обо всём, прыгнул следом. Они брызгались, как дураки, а его «друзья» в недоумении разошлись. В тот день Хан был счастлив. А Минхо, вымокший до нитки, впервые за долгое время чувствовал себя живым, а не маской. «Ты – мой смысл». Эти слова были не любовным признанием. Это был приговор. Хан сделал его, Хо, своим светом, своим смыслом, а он дал ему лишь редкие, украденные у своей жестокости моменты тепла. И этого ему хватило, чтобы простить. «Не мог я обижаться на тебя. Слишком уж ты мне нравился». В горле встал ком. Минхо поднял голову. Небо очищалось, между туч пробивалось солнце, превращая мокрый асфальт в зеркало. Он встал и медленно пошёл. Ноги сами понесли его к той самой большой луже у школы — их «морю». Вода была холодной, пронизывающей. Он стоял посередине, глядя на своё искажённое отражение в воде, на отражение одинокого дуба и кусочка синего неба. В кармане жгло письмо. Это была не только прощальная записка. Это была карта сокровищ, где единственным сокровищем были те моменты, которые он, Минхо, почти не заметил. Моменты, которые для Джисона стали всей вселенной. «Спасибо тебе за всё». Минхо закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие струйки, смешиваясь с каплями дождя на лице. Он не спас его. Не стал его гаванью. Но он был его морем в одной-единственной луже. — Прости, — прошептал он в пустоту, зная, что эти слова уже никогда не будут услышаны тем, кому предназначались. — Прости меня, Хан~и. И он остался стоять в луже, под начищенным солнцем небом, чувствуя, как ледяная вода просачивается сквозь кроссовки. Он стоял за них обоих. За того, кто ушёл, не узнав, каково это — быть любимым по-настоящему. И за того, кто остался, чтобы научиться нести тяжесть этого света, подаренного ему в последнем письме, в последнем поцелуе, в смехе под дождём. Теперь его смыслом стало помнить. Помнить того, для кого он сам когда-то стал смыслом. И, может быть, в следующий раз, когда пойдёт дождь, он сможет увидеть в луже не просто воду, а отражение тех глаз, которые смотрели на него так, будто в нём — вся вселенная.