20:46

— Мерзость. Она сказала это достаточно громко, даже не таясь. Вышла вперёд, предпочитая не прятаться за спинами своих друзей. Краем глаза Джокер заметил шевеления, очкарик и усач двинулись одновременно, готовые заслонить её собой в случае чего. Сам он на миг застыл. Застыла и вся команда. — Малышка, — Уин улыбнулся, обнажая кончик уродливого языка. Шелли передёрнуло и всё же она осталась стоять на месте, несмотря на сократившуюся между ними дистанцию. — Ты слишком хороша, чтобы я портил твоё личико. Будь умницей, держи язык за зубами, всё-таки, ты мне нравишься. Не хотелось бы чтобы ты закончила как те рыбёшки на трассе. Ничтожно и жалко, — довольный своей победой, он широко и нахально улыбнулся, имея ввиду фиаско Трезубца. Лицо Шелли искривилось в презрении, она окинула взглядом всю команду, не заостряя внимание на ком-то одном. — Уроды, — только и выдала, отворачиваясь. Уин ухмыльнулся и двинулся дальше. Джокер почувствовал на себе взгляд Жнеца. — Хороша, — то ли соглашаясь, то ли сочувствуя чему-то протянул тот и несильно хлопнул его по плечу. — Сочувствую. — Себе посочувствуй, уёбок, — он нервно дёрнулся, зло сбрасывая чужую руку со своего плеча. Жнец коротко рассмеялся, на что обернулся Уин. — Девка хороша, тебе явно не светит, — вторя его смеху, сверкнул глазами он. — Пошли на хуй, — короткий ответ. Они разошлись на следующем переходе, каждый кто куда. Уин отчитываться патлатому ублюдку, остальные — по своим делам. Джокер замер, отчего-то бросая тоскливый взгляд туда, где народ только начал медленно расходиться по домам после сегодняшнего заезда. То ли пытался отыскать в хлынувшем потоке одну примечательную блондинку, то ли просто замер, чувствуя себя как никогда паршиво. Имел ли он право осуждать свою команду? Нет, тот факт, что он не принимал допинг, не возводит его в число святых, конечно же. Да и в целом, жаловаться не на что, он и не собирался. За руку никто не тянул, никто не умолял, скорее он был тем кто нуждался в них и нуждается всё ещё. Лёгкие деньги потекли рекой, оставляя на теле невидимые капли багровых разводов. Сначала было весело, потому что была вседозволенность. Потому что дури в нём на весь мир хватит, злости тоже. Вот он и радовался всякий раз, когда в дело шла чистая грубая сила. Потом пришли презрение и жалость, к себе в первую очередь. Ловить колющие взгляды младших; осознавать, что он хуевый пример брата; видеть все эти взгляды полные ужаса и страха от окружающих — в общем-то, перспектива такая себе. Не об этом он мечтал, не таким путём хотел проложить путь к лучшему будущему. В первый раз всё случилось спонтанно, и даже неожиданно. Он оказался в клетке, потому что не хватило ума проигнорировать чужие провокации. Толпа жаждущая крови ревела, кому-то хватило ума освистать его. Когда он пустил первую кровь, крики едва ли не стали ультразвуком. Люди, мерзкие твари, бесновались, жаждали ещё зрелища, больше месива, больше чужой агонии. Его личный счёт превратился в прилюдную казнь. Адреналин хлынул потоком, перекрывая внутренний голос и мысли. Не слыша ни своих мыслей, ни стука собственного сердца, он стал орудием в руках сумасшедших и озлобленных, дорвавшихся до беззакония и вседозволенности. В глазах мелькали картинки жалкого прошлого, и злость, будто впридачу к и без того бурлящей крови, лишь добавила ярости. Под руками вместо чужого лица оказалось кровавое месиво, ничтожество под ним перестало сопротивляться и хрипло, прерывисто дышало, пытаясь выжить. Его оттащили, и лишь когда руку дёрнули к верху, знаменуя победу, он пришёл в себя. Липкие капли пота в перемешку с кровью оросили лицо и руки. Кровь была не его, и всё-таки он чувствовал себя израненным, изрезанным. То эфемерное и хрупкое что в нём таилось, истончилось и изрезалось на лоскуты. Будто часть внутри отмерла, как кусок загнившей плоти, а теперь болталось на весу. И ни срезать эту плоть, ни вылечить. Восторженная толпа ликовала, а ему в руки сунули увесистый конверт. Как в бреду он продиктовал свой номер организаторам, которые смотрели на него с восторгом. Не помня как оказался дома, он пришёл в себя лишь тогда, когда горячие струи воды из-под душа обжигающе прошлись по спине. Жизнь с того дня изменилась, денег стало не то чтобы хватать, однако они просто появились, и отказаться в следующий раз от лёгкой добычи он уже не смог. Его никто не тянул за руку, никто не просил, но и выбора особого не было. Хорошо учиться и поступить в университет? Было бы охуенно, он даже мечтал об этом. У него, если подумать, могло бы получится. Отучиться, напялить галстук и таскать с собой портфель с документами, успевать отработать до заката солнца и просто быть. Мечта. С другой стороны, кормить и одевать себя и младших, оплачивать аренду и ежемесячные счета, а ещё кредит. И танцы для младшей, курсы сестёр. Он хотел, чтобы они жили как все. Чтобы ни в чём себе не отказывали. Чтобы могли так же, как и все, пойти в кино после школы или просто погулять с друзьями. Как и положено девочкам, чтобы гуляли по магазинам и могли позволить себе всё то же, что могут их одноклассники. Чтобы они не выделялись, и чтобы их за это не изживали. Это всё чего он хотел. Шаббат случился уже после, каким-то странным образом, изувечивая себя внутренне, он обнаружил, что перестал различать лица перед собой. Стало плевать кто сегодня окажется между его молотом и наковальней. Омертвевший кусок плоти внёс свою лепту, разучившись чувствовать, он выбрал самый лёгкий путь — презрение. Себя — святое, остальных — будто ритуал. За слабость, за сущность уродливую, за жажду наживы, пусть он и сам её жаждал. За пороки, за тщедушие и бессердечность. Он давно ненавидел людей, но с тех пор как стал водиться с парнями, перестал это скрывать. В конце концов, он оправдывал себя тем, что не обижал женщин и детей, стариков тоже. Всё прозаично просто. И стыдно за свои поступки ему никогда не было, может он и был мразью, но покуда в доме был относительный достаток, покуда младшие не голодали и не выделялись, ему было нормально. Вряд ли Джокера можно назвать заботливым и любящим братом. Нелюдимый и дикий, дома он был таким же. Таким родился и вырос, едва ли не вгрызаясь в шею неугодным. Клише, если бы дома он вдруг мимикрировал в кого-то кому не чуждо было демонстрирование чувств. Всё что он делал для семьи отнюдь не обязывало его быть таковым. Младшие понимали, снисходительно не замечая периодические импульсы характера. В нём, определённо, жило понимание, что когда-либо придётся что-то менять. Нельзя было вечность прожить так вот, ничтожно и жалко. Но что менять и как, куда податься, да и, теперь, когда он удачно просрал два года своей жизни и вместо того, чтобы сдавать вступительные, страдал хуйней, понимания было ноль. К его сожалению, понимание это укрепилось, когда он встретил эту раздражительную блондинку. В нём никогда не было зависти к другим, он понимал, что кто-то родился в нормальной семье, где родители готовы на всё ради своих детей, а кто-то просто он. Глядя на неё, в нём голосило сразу несколько чувств. И тихий восторг, восхищение может? Он был слишком поражён тем, что она, на вид хрупкая и, чего греха таить, казавшаяся балованной, на деле оказалась едва ли не со стальными яйцами. Да, девок на гонках была куча, но сколько из них добралось до финала? Сколько из них могли на равных гнать с такими монстрами как тот же усач, который разгонялся в доли секунд? Или с тем же очкариком Джо? Она это делала и делала без особого напряга. Джокер в этом видел безусловную силу, внешне и внутренне, она словно антихрупкость. Во-вторых, глядя на неё, он чувствовал абсолютную безысходность. Сам себе едва бы смог объяснить, и всё-таки, глядя на неё он чувствовал, что ему суждено остаток жизни прозябать вот так вот, всё ещё жалко и ничтожно. Она продолжит жить, закончит школу и поступит в какой-нибудь охренительный универ, у неё на лбу написано, что ей по жизни суждено быть победителем. Подобно разным полюсам, они останутся противоположными, и это вгоняло в беспросветность. Блондинка эта задевала за живое. Всем своим видом олицетворяя какую жизнь он бы хотел, каким бы человеком мечтал стать. Идеал? Нет, но она живая, стремится поступать по совести. Рядом с ней друзья. А он? Банально, но поступать по совести проще, когда не нужно на несколько месяцев вперёд планировать трату денег и времени. Может быть, так он себя оправдывал, но от этих мыслей стало на миг спокойнее. Краем глаза всё же он выцепил её из этой толпы. Она широко улыбалась, уверенным шагом идя на встречу своему будущему. Там, в завтрашнем дне, её ждал успех и обязательно всё, чего она захочет. Ему было суждено оставаться в тени.