Анестезия

Он приходит домой и снимает всё серебро. Тяжелые грубые кольца с печатками падают на голубое блюдце. Шарф уставшей птицей летит на полку. Зарываясь пальцами в каштановых локонах, он в который раз за день понимает — как он устал. Втягивая носом прохладный воздух плохо протопленной квартиры, закрывает глаза. Тело под анестезией. Мозг под анестезией. Чувства под анестезией. Ничего. В голове ничего, но это ненадолго. Заваривая чай, он думает о той самой ерунде, которая преследовала его целый день, проникая ловкими черными кошками в его голову, но мозг был занят другим: отчеты, бумаги, таблицы. Сейчас же он свободен ото всего рутинного хлама. Тишина. В голове тишина. Но это лишь затишье перед бурей. Он давно смирился с тем, что для того, чтобы утонуть, ему даже не нужна вода. В главных ролях другие люди, другие люди — в эпицентре. Он давно был готов к последней стадии опустошения — исчезновению. Мешала она, хоть и не являясь главной причиной, он был готов поклясться, что с радостью бы прыгнул в ее глаза и утонул бы в них, забываясь в ядовитом сне. Но делая это, лишь чтобы никого не слышать. Она была словно конфетка, та, маленькая и вкусная, на самом дне рождественского подарка, но та, которую ищешь, нетерпеливо разгребая руками остальные. Жаль, он давно потерял вкус к сладкому. Однажды он принес ей белых нарциссов, а про себя подумал, что, если честно, она не заслуживала цветов. Она была для других, для главных героев. Он сдался быстро, позорно быстро. Вердикт психотерапевта — меланхолическая стадия депрессии. Вердикт родственников — лень. Его отец однажды сказал: «Боль ломает, но помогает взлететь». А что, если она просто ломала? Что если боль становится невыносимой? Каждый раз, когда из вежливости, или даже искренне кто-то интересовался о самочувствии, ему не оставалось ничего, кроме как молчать, крича внутри своего разума. В молчании — боль. Анестезия голоса. Однажды он сказал ей: «Будь светлячком в моей темной душе», а она спросила: «Почему я люблю тебя?», он подумал, а затем ответил: «Каждому здесь предназначен свой мучитель» Страдала ли она? О, да. Не меньше, чем он. И он был причиной ее мучений. Психотерапевт посоветовал воспринимать болезнь как глубокий отдых организма от жизни, превращая ту в простое существование. Эмоции и чувства были словно заблокированы. Грусти нет. Радости нет. Страха больше тоже нет. Как интересно, ведь немногие могут заставить себя работать после долгого отпуска. Как тогда выйти из того самого «глубокого отдыха»?.. Он встал из-за стола, и, увидев недавно оправившуюся после зимней спячки муху, нарочито беспечно потиравшую лапки. Схватив прихватку, он уже был готов свести концы этого наглого животного с концами, поколебавшись, остановился, но его опередила она. Быстро ударив по столешнице лопаткой для блинов, как ни в чем не бывало продолжив следить за подходящими оладушками. Нет, все же она монстр. Как и он сам. Так и гляди, — прихлопнет и тебя. Это была битва двух палачей, пытавшихся первыми уложить голову соперника на плаху и отсечь тяжелым топором. Еда не приносила никакого удовольствия, лишь тяжелой ношей он таскал задачу поесть в голове, пытаясь не забыть про неё в череде рутинных дел. Резкое желание походить заставило его подняться со стула и направиться в кабинет. За пять минут ему стало скучно на кухне, удивительно. Пройдя в комнату, он остановился возле стены с фотографиями. Вот он, ещё до очередной чёрной полосы, вот она — ещё не монстр, но уже и не человек. Она была умна и находчива, быстра и сообразительна, противна ему, — меланхоличному, медлительному и задумчивому. Но один лишь момент смог превратить ее в самый настоящий кошмар для него. Момент, когда она превосходя его, смогла взять над ним управу и остаться наверху. Он заметил это, но словно был в цепях, не в силах вырваться, да и не пытаясь, по правде говоря. На него давил мир, состоящий лишь из серости, бесконечного тумана чужих превосходств и желания что-нибудь сделать, чтобы остановить это все. Дождь на улице будто сидел и ждал вместе с ним, когда же закончится мир. Когда закончится война, неравенства и грехи. Когда. Обмана нет в музыке, стихотворениях и аллергии. Эти места безгранично тяжелые, но и бесконечно правдивые. А ведь эти двое и правда могли бы зажечь небеса. Но она выбрала месть, а он мог предложить лишь свою добродетель. Хотя, его давно выученный урок гласил: быть добрым — самоубийство в нашем мире. Ему уже негде было спрятаться, ведь он — их главный экспонат. Люди не понимали, как можно быть таким грустным, когда жизнь настолько интересна? Как можно не радоваться солнцу, белому цвету и распустившимся цветам? Как можно думать о конце, когда это всего лишь начало? Очень просто, как оказалось. Потерять вкус жизни — самое простое, что вы можете сделать. А вот вернуть его — стоит многого, точнее, зависит от цены, которую вы готовы за это заплатить. И это, как правило, не деньги. В прихожей отчаянно заверещал телефон. Он устало вздохнул и направился на звук. Но вдруг телефонных звон резко оборвался. Он не стал далеко отходить, вдруг перезвонят. Так и было. -Алло? Хардин? Это ты? -Извините, его здесь нет, а ведь это вы звонили мне только что? -Да извините, видимо, ошиблась номером -Жаль -Почему жаль? -У вас приятный голос -У вас тоже. Хотите перезвоню? -Джош -Пэтти