Среди трупов.

Хотелось выйти, увидеть людей, их лица, ладони, глаза, многочисленные родинки и улыбки. Как же давно ему не приходилось наблюдать чужие эмоции, слышать чужой голос и пытаться определить по нему настроение человека, чувствовать прикосновения чужих пальцев. Не важно чьих и с какой целью, даже если его убьют он будет только рад — сидеть в одиночестве, когда всё человечество давно не то вымерло, не то перестало быть именно «человечеством» не хотелось. Хотелось просто почувствовать тепло не батареи или реактора, а именно другого человека. Без сомнений, трупы горели отлично, но с ними не поговоришь, они не обнимут и не улыбнутся, не скажут, что всё образуется, обнадёживающе положив руку на плечо. Когда умер последний человек, Саша был в ужасной истерике. Может он и не был идеальным, не был старым другом, не был фактически никем, но был живым, был человеком. Единственным, что держало ментальное состояние Соды в каком-никаком адеквате. Тот человек стал стаей бабочек. Парень запомнил это слишком чётко, совсем так же, как кончины друзей. Это всегда было ужасно, всегда было отвратительно и больно. Душа отзывалась на эти зрелища, ныла, разрывалась. Это неудивительно, ведь то выглядело тошнотворно. Воспоминания картинами мелькали в голове, вспоминалось всё, начиная с рассыпчатой девушки, из которой тогда появились белые мотыльки, и заканчивая дедушкой-бабочкой. *** Воспоминания об объекте 137Ирина Дробкова. 28 лет. Симпатичная, сирота. Причиной ослабления сил точно была врождённая астма. Непонятно, как зараза добралась до неё — Ирина лежала в отдалённом углу, даже мы редко видели её. На ногах тем более. Мало кто видел её кончину, но слышали все — гремучие змеи хорошо привлекают внимание. Сначала она перестала дышать, а в грудной клетке объекта 137 что-то зашевелилось. Очевидцы готовы поклясться, что её грудь и рёбра закрутились воронкой прежде, чем раскрыться подобно цветку, выпуская изнутри змей. Гремучие змеи. Она стала ими. В который раз убеждаюсь, что вести учёт должен я — видимо моё везение хочет сохранить мне жизнь до конца. Роспись главного по учёту смертей в бункере 44. Осталось 363 человека, считая меня. ***Интуиция Сашу не подводила ещё никогда. Вот и сейчас, сидя в одиночестве, окружённый лишь парой огромных тар и перманентным маркером, он понимал, что буквально как в воду глядел: он фиксировал смерти всех, оставшись тем самым единственным, кто выжил из пятисот человек. Конечно, на встречу с другими надеяться не приходилось: кто умер, так и не попав в бункер, кто сидел по другую сторону света… А Земля ещё много тысяч лет будет непригодной для жизни, после армагеддона это неудивительно. Больше Соду волновал вопрос справедливости. Бесконечное «Почему я?» появлялось в голове изо дня в день, обращая на себя всё больше внимания. Ответа не было, было лишь то, что раньше друзья называли лакерством и ненависть к самому себе. Прошёл всего месяц со смерти доктора. Бабочки, как угодно. Хотелось поговорить с кем-либо, но теперь единственными собеседниками были пятнадцатилитровые тары, разрисованные перманентным маркером. Странным было лишь то, что Саша не спешил накладывать на себя руки. Хотелось только кричать и ругаться, но даже не на судьбу — на себя, ведь сейчас в существование этой абстрактной вещи верилось мало. *** Воспоминания об объекте 345Комаров Александр. Просто Саня. Дошутился. Евгений Геннадьевич сказал, что нервы. Я не удивлён, в последние дни он был бледнее смерти, но оставался у всех на виду, много шутил и смеялся. Постоянные смерти сломали и его. Не хочу больше об этом писать. Его мозг разложился на множество ящериц, тело рассыпалось. Роспись главного по учёту смертей в бункере 44. Осталось 155 человек, считая меня. ***Руками он колотил крышу, бился головой о стены, уничтожал пустые листы из тетради, разрывая их на тысячи мелких кусочков, чтобы после сидеть и собирать по всему мини-городу обрывки. Пока все не соберет — не успокоится. Это было легче. Зеркал не было, только мелкие осколки, в которые невозможно было увидеть что-либо. А всё из-за Соды. Он уже не мог смотреть на себя — на то, во что он превратился. Доктор часто шутил, видимо, надеясь хоть как-то отвлечься, что Саня — сама смерть, ведь его работа была прямой предпосылкой к этому. Парень старался улыбаться, но разве мог? Да даже права не имел. Много на что он и права не имел, но тем не менее каждый раз вёл учёт всё новой смерти. Сначала это было страшно. Сначала это было больно. Сначала не хотелось и начинать. Но со временем работа стала его частью, неотъемлемой и простой, от которой хоть скулить и хотелось, но та была будто судьбой. Так и получилось. Сейчас уже конец. Отнюдь не новое начало. Этого «нового начала» больше никогда не будет. *** Воспоминания об объектах 388 и 389Паша и Дима. Больше и слов не нужно. Это один день, даже час один и тот же, потому и значиться будут вместе. Причины смерти не установлены, возможен суицид, но я в это не верю. Брюшная полость тела вскрыта — из кишечника вылетели красные бабочки, у второго выкатились глаза, рассыпались на миллионы пауков. Едва ли я мог наблюдать эту картину, но я переписчик, оттого должен был. Я буквально потерял всё, но смерти так вошли в обиход, что я даже удивляться устал. Роспись главного по учёту смертей в бункере 44. Осталось 111 человек, считая меня. ***— Зря я выжил, да? — парень поворачивается в сторону одной из тар, задавая этот вопрос ей. Та, конечно, не ответила, отчего Саша снова упал на пол, больно стукнувшись головой. Он, полежав так с минуту, резко подумал, что, похоже, не умрёт никогда. Ведь, стоит подумать, теперь уже не осталось никого, способного зафиксировать его кончину, тем самым избавив парня от этого нелёгкого поста. В теории, он даже мёртв внутри, просто чему-то или кому-то стоящему выше среднестатистических людишек нужен этот учёт. Нужна эта история. Саша переворачивается на живот, кладёт на пол тетрадь, исписанную смертями, а в руках появляется ручка. Воспоминания об объекте 500Я, больше и слов не нужно. Я никогда не умру, пока не закончу это дело. Неизвестно, каким образом я уйду в мир иной, но пока мне приходилось описывать смерти своих товарищей по несчастью я просто устал. Теперь мне не с кем просто поговорить, некому в глаза посмотреть и просто прикоснуться. Я ненавижу этот мир. Этих козлов, не умеющих следить за миром, криворуких дебилов. Боже, дай мне сдохнуть. Я хочу быть в социуме, я хоч — Ручка кончилась, — и полетела в стену. Он хотел увидеть людей, а не их трупы. Игла быстро вошла в палец, а в стержень от ручки начала литься кровь. Ненависть струилась по жилам, делая кровь ещё более красной, нежели раньше. у быть рядом с теми, кого хоронил на этих листах. Я хочу просто умереть, судьба. Он выдохся, но встал с пола, положив тетрадь на стол. Выбежал из дома и просто взобрался на самый верх лестницы, ведущей на выход из бункера. И спрыгнул, оставив прошлое лишь на обрывках ненавистной линованной бумаги.