Часть 1

В новой, такой беспросветной, подвальной и практически безнадёжной жизни, Ольге не нравилось практически ничего, хотя за время заключения можно было привыкнуть ко многому. Можно было привыкнуть к постоянной темноте и неприятной сырости, что царила в этом отвратительном месте, которое ещё с первых секунд вызывало просто вселенскую ненависть. Привыкнуть к редкому электрическому треску, и к частому металлическому лязгу, который разрезал своей пронзительностью воздух при открытии решётки, ведущую в непросторную клетку. К постоянному вкусу пакетированной, холодной и неживой крови, за место горячей, живой, и как ничто более желанной за месяцы заключения. К вечном эху, что до тошноты противно разлетался по всему помещению, минуя все возможные стены. Можно было даже привыкнуть к омерзительным рожам в чёрных очках, стоящих по ту сторону двери. Может быть даже к Константину, будь он проклят, Сергеевичу. Но Ольга не привыкала. Просто не хотела привыкать к "жизни без солнца", где нет никаких, даже самых простых и беспочвенных, надежд на положительный исход. Если и было солнце на земле, то точно не здесь. Графиню Воронцову оставили тут в ожидании неменуемой казни. Этим было всё сказано. И несмотря на такое лживое "Содержание Ольги Анваровны будет более чем достойным", всё было понятно ещё на том, начальном этапе в ожидании кошмара, который и так начался слишком рано. Во всяком случае так казалось. Настоящий ад начался же когда Константин, чтоб он сдох, Сергеевич приказал забрать у пленницы вообще всё. Тут даже когда-то издевательски нарисованное красной помадой солнце на сырой каменной стене, не спасло бы ситуацию и не придало бы хоть малейшую иллюзию позитива. Былые надежды канули в лету, очертив, словно сухим мелом на доске, фронтовую линию безнадёжности с яркой точкой невозврата. Семья бросила Ольгу в сыром подвале на произвол судьбы, покорно прогнувшись под обстоятельствами Договора. Сергей её уже похоронил, давно, ещё тогда, когда пришёл на могилу в первый раз. Жан тоже больше не придёт. И как же было больно осознавать что у неё ничего больше не осталось кроме Гриши. Он был единственным в этом месте кто относился к ней как к человеку. Он не видел перед собой беспощадного монстра, готового в любой момент убить. В отличии даже от Константина, будь он не ладен, Сергеевича, его несколько не пугала сила и сверхспособность Ольги. Во всяком случае он старался этого не показывать. Он был её единственным светом в непроглядной тьме. Видел в ней напуганную женщину, которой нужна была поддержка. И с помощью каких-то неведомых сил они нашли общий язык. Как-то так, вскользь и случайно завязалось общение, последовавшее за собой всё остальное. И вот так вот, когда единственная преграда между ними, металлическая решётка под напряжением, словно теряла свою материальность, было не так больно. Они сидели рядом и разговаривали о чём только можно было. За неимением других зрителей Ольга могла не чувствовать себя настолько покинутой и забытой всеми на белом свете. Ведь это наверное так по-родному выходя к решётке демонстративно снимать очки, без страха заглядывая в глаза собеседницы. Но Ольга и не хотела его крови, хоть и могла с лёгкостью подгадать идеальный момент. Она просто всеми своими внутренними силами не хотела сдаваться и впадать в отчаяние. Она ждала его смены, она ждала хоть какого-то человеческого внимания. И кем они были друг другу? Не было здесь не любви, не даже симпатии, не других необязательных глупостей, которые часто должны возникать в таких ситуациях. Такое странное дело, когда одна - вроде бы пленница, вроде бы в заключении и которая вроде бы должна всех вокруг ненавидеть, а другой что-то вроде щедящей версии в привычном понимании тюремщика, что-то вроде охранника по неволе её последних месяцев бессмертной жизни, и вроде бы на равных. Во всяком случае друг для друга. Во всяком случае во время дневной смены, редко-редко в мыслях, в ожидании света. Здесь была жизнь без солнца. Была надежда на свет и всепоглощающий мрак подвальных коридоров. А Ольга никогда не любила казаться слабой. С ещё самого первого дня в своём персональном аду она дала понять это всем, невольно вызывая одним свои хладнокровным взглядом неуёмную дрожь в коленях. Она открыто показывала что ничего и никого не боится. За всю свою прожитую вампирскую жизнь она разучилась бояться вовсе, даже смерти. Она всё так же смотрела своим уже давно не человеческим взглядом, пронзая его глаза и захватывая все частички сознания даже без гипноза. Не было повода ей использовать свою способность, ведь и без неё она могла просить практически всё, чтобы это было исполненно. Своими, словно внеземными, глазами она могла заворожить кого угодно. Возможно, даже могла читать мысли. Голос у неё был в некоторых ситуациях лёгкий и бумажный, но острым краем всегда можно было порезаться. Она рассказывала о прошлом, о некоторыми забытой старине. И это разумеется было куда интереснее забитых школьных учебников по истории. А он рассказывал о чём-то простом и несколько не забытом. Словно иногда боялся случайно сказать лишнего. Необходимым проводником для Ольги стал изредка отведённый взгляд, если она не моргая смотрела на него чуть больше, чем обычно это делают люди. Не то, чтобы она хотела хоть на долю секунды увидеть его страх или простое человеческое сметение перед лицом неизвестного, но именно так Ольга чувствовала себя всё ещё вампиром, даже отрезанной от внешнего мира она могла ощущать себя увереннее, всё ещё бесстрашной и бессмертной. Хотя, во всём понимании, со дна что-то подобное и не вытащило бы. Но пройдёт ещё совсем немного времени и её отпустят, оставив всё то, что было лишь в воспоминаниях. Хоть и незачем ей всё это вспоминать. Ольга на самом деле навсегда предпочла бы жить без скрипа решётки, сырости, мрака, жизни без солнца, редкого смущённого молчания, без клетки и электрического тока, может быть даже без Гриши, оставив его вместе со всем тем что было, навсегда в прошлом. Но пока оставалось лишь снова ждать и смотреть во мрак. Его смена была через несколько часов.