Глава 11 — Он очнулся

Кёджуро лежал на кровати, словно истощённый временем и жизнью, и не мог найти себе места под тяжёлым, как могильный камень, одеялом. Его тело горело, как раскалённый металл, а кожа была сухой и горячей, как песок в пустыне, который больше не приносит облегчения. Он тяжело дышал, и каждый вдох был похож на глоток кипятка, обжигающий горло. Аппарат рядом с ним, похожий на бездушного механического стража, издавал пронзительные звуки, разрывающие тишину палаты, как клинок пронзает сердце. Медсёстры приходили и уходили, как тени, принося таблетки, которые лишь на мгновение остужали пылающий разум. Но как только действие лекарств заканчивалось, жар возвращался с новой, ещё более невыносимой силой.       Кёджуро отключился, погрузившись в тёмное море без дна, где не было ни света, ни надежды. Его сознание унеслось в мир, где не было ни боли, ни жара, ни писка аппарата. Но даже во сне его тело продолжало бороться, и он чувствовал, как его сердце бьётся, как молот в кузнечной печи, но уже без огня, только с холодной пустотой. Когда утро пробилось сквозь жалюзи, Кёджуро медленно открыл глаза. Свет был слишком ярким, как вспышка молнии, ослепляя его, словно сама жизнь. Первое, что он увидел, был пластиковый щиток, как маска, прижатый к его лицу резиновыми полосами. Он осторожно прикоснулся к нему правой рукой, словно к чему-то незнакомому и пугающему. Этот щиток был его единственным спасением в море боли и жара, но теперь он казался лишь символом его беспомощности.       Слева от себя он заметил другой аппарат, похожий на маленького металлического друга, который ритмично постукивал. Его левая рука была словно в плену — к ней была прикреплена игла, введённая в вену. Игла была похожа на тонкий серебристый провод, связывающий его с миром, но теперь он чувствовал, как этот провод тянет его вниз, в бездну. Через неё в его кровь поступали витамины, но это было похоже на попытку наполнить пустой сосуд, который уже никогда не сможет быть полным.       «За сто лет медицина сильно развилась» — подумал Кёджуро, и эта мысль принесла ему странное облегчение и горечь. Но его мысли были прерваны, когда дверь палаты открылась с тихим скрипом, словно сама судьба решила напомнить ему о своём присутствии.       В палату вошла Лейла, её лицо было освещено мягким светом утреннего солнца, но этот свет казался лишь насмешкой над его состоянием. Она подбежала к Кёджуро с такой скоростью, что её шаги были похожи на танец, но этот танец был полон отчаяния. Она обняла его за шею, словно он был её единственной опорой в этом мире, но её объятия были полны боли и отчаяния.       — Ренгоку, — её голос был полон радости и облегчения, но в нём также звучала безнадёжность. Слёзы начали катиться по её щекам, как маленькие ручейки, пробивающие себе путь сквозь камни, но эти ручейки были лишь каплями в бездонной пустыне. Кёджуро молча обнял её правой рукой, его сердце сжималось от боли и нежности, но он не мог найти слов.       — Я думала, что ты погиб, — прошептала она, едва сдерживая слёзы. Её голос дрожал, как лист на ветру, но этот лист был уже мёртвым.       Кёджуро молчал, но его объятия были полны тепла и любви, которые уже не могли согреть его. Он дал волю своим слезам, которые текли по его лицу, как дождь после долгой засухи, но этот дождь не мог оживить мёртвую землю.       — Т… твоё… сердце несколько… раз останавливалось… — сквозь плач говорила Лейла. — Н… Но… его… з… заво… дили… с… сно… ва… — рассказала она, и в её голосе звучала горечь и боль.       Кёджуро прижал Лейлу к себе, чувствуя, как её тело дрожит от облегчения, но в этом дрожании было больше боли, чем радости. В этот момент он понял, что даже в самые тёмные времена есть те, кто готов бороться за тебя до конца, но их любовь не может вернуть то, что уже утрачено навсегда.