Часть 1

      Когда Эффи Тринкет появляется в его жизни, Хеймитч думает, что она — взрыв красок, блёсток, накладных ресниц и, разумеется, глупости. У неё звонкий голос с отвратительным акцентом Капитолия, и её скулы очерчены так выразительно, что они не могут не бросаться в глаза. Это не выглядит натурально. Это выглядит так, будто она испачкала щёки грязью и не смогла её оттереть.        Когда он получает возможность рассмотреть её макияж поближе, он видит, что это не просто грязь, это, блять, настоящий рисунок. У неё на щеках — цветы, извивающиеся причудливыми линиями, и при определённом свете они переливаются, как камни, свисающие с её длинных — искусственных, конечно — ресниц.        Хеймитч говорит, что она похожа на диско-шар. Тринкет настаивает, что это высокая мода или что-то в этом роде, но он дальше не слушает. Ему не нравится слышать её голос. Она ему не нравится, и, когда Хеймитч не замечает ни одного человека в городе, чьи скулы были бы украшены глупыми узорами, он уверен, что она ему лжёт. Потому что так работает мода: она касается каждого в Капитолии.       Он бросает ей в лицо это своё замечание, напыщенный и уверенный, что поймал её, но Тринкет смотрит на него, как на последнего идиота. И улыбается так поощрительно, что ему становится не по себе.        На какой-то момент Хеймитч думает, что ошибся. Был слишком пьян, чтобы чётко рассмотреть лица прохожих, или слишком зол, чтобы действительно обратить внимание. Но он уверен, черт возьми — он специально искал эти грязевые рисунки на щеках, чтобы или убедиться, или разочароваться в своих подозрениях. Он не мог ошибиться.        — Ну-ну, Хеймитч, — слишком ласково говорит Тринкет, и ему хочется её задушить. — Высокая мода для того и существует, чтобы задавать тренды, а не следовать им.       — И ты — та, кто задаёт тренды? — насмешливо спрашивает он. — Потому что сопровождающие Двенадцатого не создают моду, милая. Ты теперь посмешище. Смирись.        Он знает это, потому что повидал слишком много наивных сопровождающих, решивших, что они теперь на вершине пищевой цепочки. Но сопровождающих Двенадцатого не холят и лелеют. Их жалеют в лучшем случае, унижают — в худшем. Иногда их повышают, и тогда появляется хоть какая-то зона для роста. Но, объективно, Двенадцатому редко попадаются достаточно толковые сопровождающие, чтобы Распорядители Игр сочли разумным двигать их по карьерной лестнице, и чаще всего они просто уходят. Забытые и не ставшие ничем, кроме сноски в учебнике по истории игр.        — Мы увидим, не так ли? — дерзко бросает она, и, Панем, Хеймитч снова хочет её задушить.        Когда Эффи Тринкет уходит с высоко поднятым подбородком, он смеётся ей вслед — но не может не оценить вид. Платье сочетается с её макияжем. И оно льстит её фигуре, делая ноги чудовищно длинными, хотя колготки с блестками кажутся ему перебором — но в этом и суть Капитолия, не так ли? Излишество на каждом шагу.        И всё же наряд хорошо подобран, он может это признать. Уместно всё, кроме колготок и парика. Даже камни на чёртовых ресницах.        И, вспоминая их разговор в компании с бутылкой виски, Хеймитч знает, он просто, блять, знает, что парик в точности соответствует оттенку её помады.        Он даже не пытается предположить, что может означать это знание.        Только глотает все свои колкости, когда на следующий день у каждого второго в этом проклятом городе разрисованы щеки — это почти всегда цветы — и когда Эффи Тринкет сверкает ему самодовольной улыбкой. Она не произносит «я же говорила», потому что дамы с таким шестом в заднице, как у неё, не опускаются до подобного рода мелочей, но она, блять, показывает это всем своим видом, и он впервые не находит, что сказать.        — Гляди-ка! — с энтузиазмом привлекает она его внимание. — Цезарь сегодня выглядит великолепно, не находишь?        Ещё до того, как повернуться, Хеймитч знает, что дело не в костюме или туфлях телеведущего. Он сразу видит яркую красную розу на его левой скуле и не может не закатить глаза.        — Отвратительно, — без преувеличений заявляет он.        — Я бы, конечно, выбрала другой оттенок, чтобы не подчёркивать неровности кожи, но уверена, что ты говоришь не об этом, — фыркает Тринкет и почти болезненно морщится. — Честное слово, ему стоит поменять визажиста. Виззи Макрейд стареет и очевидно не умеет работать с такой формой лица.       Хеймитчу плевать, видно ли какие-то неровности на лице Цезаря. Он скашивает взгляд, чтобы получше рассмотреть макияж своей сопровождающей. Золотые накладные ресницы, голубая подводка, глянцевый блеск для губ. На её скулах извиваются белые змеи, идеально совпадающие с рисунком на манжетах платья — и, черт возьми, её глаза кажутся ярче, чем вчера.       Хеймитч знает, что макияж может изменить лицо до неузнаваемости. Он просто никогда не представлял, что это может быть использовано так… изящно. Потому что её глаза приковывают взгляд, и он уверен, что это вопрос не привлекательности, а определенного таланта.        — Разве не цветы сейчас в моде? — поддевает он. Не так озлобленно, как задумывал изначально. Вообще не озлобленно, на самом деле. Скорее подшучивающе. Почти по-дружески.        Это… пугает.        Эффи улыбается краешком губ, и он отгоняет эти мысли. К черту.        — Цветы — вчерашний день.        — И змеи, очевидно, на пике популярности.        — Нет и не будут, — со знающим видом говорит она. — Но мы же должны как-то отличиться, да?        Под «мы» она подразумевает саму себя, конечно. Ей просто нравится говорить, что они теперь команда. Что они связаны и должны работать вместе, чтобы достичь успехов. Какая глупость.        — Предлагаешь и мне нарисовать на щеках млекопитающих?        — Нет. С щетиной это выглядело бы ужасно, и я довольствуюсь тем, что имею.        Тринкет, очевидно, говорит о костюме, который заставила его надеть, пригрозив вылить весь алкоголь. У карманов светло-голубого жилета белая каёмка, и весь образ ненавязчиво сочетается с её платьем и макияжем.        Утром Хеймитч категорически отверг красную двойку с вышитыми цветами, но теперь понимает, что его обвели вокруг пальца. Его сопровождающая знала, что он откажется, и предложила менее броский вариант. Почти обычный по меркам Капитолия — только поэтому он согласился.        Если бы Хеймитч знал, что это будут парные образы, он бы выбрал красный костюм. Но он не знал. И попался в ловушку. Полностью поверил её раздражению и отчаянному поиску чего-то ещё, достойного телевидения.        Умно, на самом деле. Больше он на такое не купится.        — Удивлён, что твой крошечный мозг не вскипел от такой авантюры. Знаешь, со всем тем лаком, которым ты его полируешь.        Она смиряет его взглядом. А затем расслабляется.        — Ты будешь ещё много чем удивлён, Хеймитч Эбернети, — загадочно мычит Тринкет.        И почему-то он в этом не сомневается. Не с тем, как её глаза сканируют людей вокруг и останавливаются именно на тех, кого он сам мог бы заприметить. Не с тем, как она мягко говорит Цезарю, что розы — это классика, хоть и банальная. Не с тем, как в интервью она на весь Панем заявляет, что поможет Двенадцатому показать клыки.       Нет, он не сомневается. Это должно пугать, но Хеймитч чувствует только азарт.