Зачем идти на пик?

      У каждого свой смысл пика, и порой он создаётся самим собой, без разрешения что-либо изменить. Его диктуют обстоятельства: природа вокруг, сезон, осадки, не стихающие с неба. А ещё — контролируемый фактор сверху. Аделаида считает, что это разработчик — некая сила, создающая для каждого приложение под названием «Смысл твоего пика». Оно написано стандартным скриптом или, как принято говорить, по ГОСТу. И нет возможности изменить алгоритм или протестировать другую версию. Она привыкла вбивать свой смысл в приложение, не вникая в то, как оно устроено.       Но сейчас она тихо, хотя на самом деле громко, нарушает этот порядок в своей голове и признаёт: смысл её пика — это его абсолютное отсутствие.       Я не ищу смысла. Я иду туда, чтобы его не было.       Скалы тянулись вверх, обнажая свои острые рёбра, как холодные клинки, воткнутые в серое небо, теряясь в низких облаках. Каменистая тропа петляла между отвесных скал и ущелий, становясь всё уже и круче с каждым шагом.       И эти глаза — те, что смотрели на неё — на маленькую фигуру, сжимающую плечи от пронизывающего ветра. Она карабкалась вверх. Под ногами скрипел снег, изредка проседая и открывая гравий, шершавый и грубый. Каждый шаг требовал усилия, а каждое мгновение — полной сосредоточенности. Она знала, что стоит лишь потерять равновесие, и скользкие уступы не пощадят её.       Аделаида не понимала к чему идет, но точно знала, что возвращаться обратно равносильно поражению. Это значило вновь окунуться в существование, где каждый новый день словно копия предыдущего — бледный, безжизненный, впитанный в серую ткань рутины.       Она знала, что возвращение будет равняться признанию, что её борьба с этим непринятием провалена. Это было бы сдачей перед миром, который, казалось, протягивал руку, даря надежду, а потом отпускал.       Здесь, чтобы сдаться не миру, а себе. Чтобы остаться собой — навеки, найдя то самое «собой», если оно действительно есть.       Каждый шаг давался всё мучительнее, ноги скользили, и мороз впивался в кожу, пробираясь сквозь ее обувь. Холод щипал пальцы, превращая их в онемевшие кусочки льда. Горы казались безмолвными наблюдателями её отчаяния. Они смотрели, смотрели, смотрели и, кажется, были единственными, что её окружало в этот ужас и всё равно, лишь смотрели.       Она подняла голову и увидела: там, за снежным вихрем, была вершина. Та самая. Где всё, что болит, должно стихнуть.       Её дыхание становилось всё тяжелее. С каждым вдохом грудь наполнялась не воздухом, а ледяным комом, и каждое движение казалось ей лишним. Внезапный порыв ветра швырнул её в сторону. Она согнулась, инстинктивно прижимаясь к земле, её тело дрожало от усилия не упасть. Ощущение, будто её оболочка больше не принадлежит ей, будто тянет неведомая сила, притягивая всё ближе к пустоте, к краю. Пустота была везде: под ногами, в небе, в её дыхании. Она была пустотой. И с каждой минутой втягивала её всё глубже.       На миг всё стихло. Аделаида выпрямилась, глядя вперёд, в бесконечное белое пространство, где снег падал медленно, почти величественно, и где её одиночество стало абсолютным. Всё, что у неё осталось, — это шаги. Шаги к этому краю, ведь сознание твердит, что она на этом пути не просто от того, что выбрала его. Нет, он сам выбрал её, и ноги, будто отдельная живность, шагают туда, куда они должны.       Слабость подступила внезапно, как изнутри пробрался страх. Её голова закружилась, и перед глазами вспыхнули чёрные пятна. Ещё один шаг, ещё одно мгновение, и, наконец, она позволила себе остановиться. Туман охватил сознание, а мир, казалось, становился всё дальше. Она рухнула, ощущая, как снег укутывает её, забирая в желанные объятия, которых никто ей не дарил так, как она нуждалась в этом.       Мир перед ней растворялся в белом мареве, и было невозможно понять, что реально, а что только иллюзия. Но в этом была странная свобода — как будто её тело-оболочка, а разум шёл отдельно, разве нет? Не это ли свобода? Не это ли покой?       Принятие своей пустоты собой и разрешение вселить в себя пустоту этих ветров, ценою физической жизни для приобретения душевной.       Ведь Аделаида знает, что в этих скалах, как и в её обыденности она совершенно одна и тем самым совершенно вся.       Возможно, она будет здесь часами. Возможно, её уже нет. Или она продолжает быть, став незаметной для мира, надеясь, что с другой стороны чья-то тень пропадает, как и она после захода солнца.       Лежа на спине, она смотрела ввысь, туда, где небо и земля сливались в одно. И вдруг это небо превратилось в ту самую тень. В его серой пелене проявились странные узоры. Линии извивались, переплетались, как трещины на стекле, складываясь в силуэты, лица, глаза. Их было слишком много, и они смотрели на неё. Чьи это глаза? Людей, которые, как и она, когда-то шли к своему пику? Или тех, кто упал прежде, чем достиг вершины?       Лица растворились, и пространство заполнили светящиеся нити, похожие на волокна ткани, что складывались в огромный, бесконечный ковёр, где каждая нитка вибрировала, будто излучая музыку. Но Аделаида не слышала звука. Она лишь ощущала вибрации, которые прокатывались по её телу, вызывая странное, отстранённое чувство тепла. В один момент ей показалось, что она парит над снегом, как пушинка, и небо стало безграничным океаном, тёмным и глубоким. Волны мерцали тысячами звёзд, но каждая из них была ледяной. Она протянула руку — и одна из звёзд упала в её ладонь. Она почувствовала, как её пальцы горят ледяным огнём, но в этом огне была не боль.       Тени окружили её. Они не имели формы, не имели голоса, но их присутствие было таким сильным, что ей захотелось закрыть глаза. Она поняла, что эти тени — её собственные мысли, те, что она пыталась забыть. Они кружили вокруг неё, шептали что-то неразборчивое, и каждое слово было как удар по сознанию. Но снег всё продолжал идти, падая медленно, завораживающе, как будто пытаясь укрыть её от этих теней. И небо всё ещё было там, мерцающее, необъятное, наблюдающее, как и горы.       Когда её дыхание стало совсем слабым, Аделаида внезапно ощутила, что сама становится частью этого снега, этих теней, этих узоров. Она больше не чувствовала своего тела. Её руки стали ветром, её глаза стали светом, тело стало частью каменистых дорог, а мысли распластались скользким покровом. И в этом растворении она наконец ощутила то, к чему шла.       И затем — тишина, о которой она грезила, смотря в маленькое офисное окно, когда стихал снег.