1

Открой дневник, сестрица, и напиши-ка без прикрас поэму-эпос, как погиб однажды твой трудяга-брат. Вода со вкусом моющего средства. Вода и две щепотки с пачки «Натрия хлорид». Пять ложек сахара в стакан чуть теплой мутной жижи – ты залпом пьешь, даже не морщась, душка смердящего стакана не смущаясь. «Парфюм. Лимонная отдушка», — с кривой ухмылкой в мыслях правишь лишь. Отставив в сторону стакан, прикладываешь к этой ране чудо-траву в простонародье – лист подорожника большого. Другую ранку ты шершавым языком зализываешь, попутно забывая, что в анамнезе с иммунитетом все далеко не «оки-доки-йо». Медикаментозным средством, сульфаниламидом, не пудришь бледный носик, но им ты засыпаешь самый длинный и глубокий, и широкий, воспалённый, некрасивый, до уродства, на руке разрез. Накладываешь марлю. Натягиваешь блузку. Рисуешь нежную улыбку на губах. И так выходишь в свет. «Девочка-припевочка», — встречает в коридоре тебя нервный Беннет. «Куколка фарфоровая», — в подвале Айден платья шьет. «Отравленная ягодка, шипучая конфетка – сладкая-пресладкая, до скрипа на зубах, а сахара в крови, небось, содержится, дай бог, четыре киломоль на метр в кубе; готовься, милая моя, теперь там будет шрам», — словоохотливый Оракул ласков на словцо, на первый взгляд тебя всегда поддержит, а пару дней спустя как черт из табакерки – из зеркала посмотрит, глаза в глаза попросит: опять пустить на пробу кровь да полизать как леденец монетный никель на удачу. Ты «от испуга» в грязный рукомойник выронишь особенное мыло со вкусом баббл гам или со вкусом никотина, без голоса, охрипшая прошепчешь еле-еле: «А почему не сразу в гроб?» И правда – почему? Оракул засмеется. Ты тоже засмеешься, объявив антракт. Закадровый гнусавый голос бодро молвит: «На этом этаже Шарлотту в яму скинули, почти что, век назад. А девочку-марионеточку на пять отыгрывает… Чарльз?» … … … «Братишка Чарльз в одно лицо в один момент вдруг завладел всем королевством. Направо и налево научился оный крепкой хваткой держать «стержень». Под ним по струнке ровно ходят все: от самого убогого ребенка-экскремента до посетивших царство высших сущностей и НЛО. Пресытившийся властью, он опустился в дом, на бренну землю, зашел в сосуд погибшего дитя. Чарльз Эйлер помер утром в ванной летом. Шарлотту бросили ближе к зиме после Суда». И что на сей день мы имеем? Об этом можно смело не писать. Своим указом из постели ложнобог провозглашает: «Личинкокот отныне Гэрри». А челозонт, по-родственному, просто Сет. Мудак всегда стучится в дверь квартиры в ночь по звуку вточь, ну, твой пиздатейший отец. Встречая рогоносца на пороге, едва ли держишь ты себя в руках. А он невинно просит допуск, мол, посидит на темной кухне, поспит, быть может, на диване, понаблюдает за тобой своими желтыми опухшими глазами. Но перед ним ты поначалу тоже давишь лыбу: «О, мистер Сет! А Вы сегодня к нам зачем пришли?» И будто не было вопросов-притязаний, и будто старый старший друг, вот только дверь ты с треском закрываешь со словами: «Хватит! Ты в этом доме маме чужд!» Казалось, сколь мало дней назад безвольный, в утробе ты, у ног его, просился прочь из матки в поле, просился с папой в бой, долой, а мама тебя не пускала, зажав меж мышц, гордо неся как знамя плод, от всего мира бережно сестру храня. Кстати, хочешь послушать, что на это скажет мертворожденная она? Не слушая, ответить мог бы сразу: «Здесь Скарлетт слова не давали, да кто она вообще такая – протухший мелкий труп!» Но преисполнен ты в своем познании не настолько, так что страдай и плачь, палач. Пусть твоя мать как в темном прошлом: в тяжелой ее руке розга, из уст ее на раны льется яд. Ты с молоком впитал и кровью, что старших женщин в доме положено обожествлять.