who are you, champ?

Токио, 2012. Локальный аркадный зал. Каждый вечер, сразу после занятий, когда вечерний свет ещё лениво ползёт по стенам старого университета, Чуя Накахара неизменно направляется к маленькому, почти забытому временем аркадному залу у железнодорожной станции. Это место похоже на реликвию ушедшей эпохи: потрескавшийся линолеум с въевшимися следами сотен подошв, затхлый запах старого пластика и пыли, дрожащие лампы под потолком, чьё тусклое сияние будто цепляется за последнее тепло воспоминаний. Здесь ничто не мешает. Здесь никто не пристаёт с вопросами, не произносит его настоящего имени. Здесь он — «NAKA-X», эдакий безликий чемпион, правящий виртуальной ареной «K.O. Crusader '98», бессменный лидер в таблице рекордов, король заброшенной крепости, где каждое движение джойстика было отточено до автоматизма. Всё было незыблемо. До сегодняшнего вечера. Он входит привычным шагом, на долю секунды встречается взглядом с хозяином — стариком с лицом, сморщенным как карта времени, — кивает, молча кидает сумку у своего кресла и подходит к автомату. Пальцы уже тянутся к кнопкам — знакомое движение, как рукопожатие с прошлым — но замирают. На экране, холодном и мерцающем, высвечивается таблица. Рекорды. Но что-то не так. Первая строка — не его. Не «NAKA-X». На первом месте — чужой ник: «FJDSK93A». И рядом число, в которое невозможно поверить: 3,094,700. Вторым идёт он сам. Его непобедимый результат, тот, что годами держал пьедестал, теперь лишь тень под чужой вершиной. — Чёрт... — выдыхает рыжеволосый, едва слышно, и отступает на шаг. Руки, как по привычке, ищут зажигалку, щёлкают, как будто огонь сможет прояснить, что происходит. Никнейм чужака не несёт в себе ни намёка на стиль, на характер, на душу. Он — словно случайный набор символов, сгенерированный игрой в её дремлющем безумии. Но Чуя чувствует — это не баг, не фантом. За этим рекордом стоит кто-то живой. Настоящий. И, внезапно, что-то внутри него щёлкает громче зажигалки — азарт, кипящий в крови, острое чувство вызова, которое не испытывал уже давно. Отныне каждый вечер — не просто привычка, а охота. Возвращается вновь и вновь, как в бой без права на поражение. Новый рекорд стал его призраком, новой вершиной, личным врагом. И Чуя — не из тех, кто сдаётся. Он начинает задумываться. Не просто мельком, не на уровне мимолётного раздражения — нет. Мысли, как вода, проникают в каждую трещину его сознания, заполняют пустоты, где раньше был только ритм кнопок и пульс побед. Кто это? Зачем этот человек играет именно здесь — в забытом аркадном зале, среди машин, что гудят как старые моторы? Почему никто, кроме него, не замечает этот странный ник, этот безликий клич — «FJDSK93A»? Спрашивает себя это снова и снова, будто загнанный в угол детектив, который чувствует: за мелочью скрывается нечто большее. И теперь, на третий день после того, как его рекорд был разрушен, Чуя сидит напротив автомата — не как игрок, а как дознаватель. Его руки покоятся на коленях, сигарета давно потухла, но он даже не замечает — взгляд прикован к экрану, к строке, что всё ещё светится в верхней строчке, как вызов, как насмешка. Бессмысленный, казалось бы, набор букв и цифр. Или не такой уж бессмысленный? Машинально перебирает символы. Восемь знаков. «FJDSK» — инициалы? Прозвище? Зашифрованное имя? «93A» — может быть, год рождения? Академическая группа? Квартира? Он не знает. И это невыносимо. — Эй, — Чуя поворачивается к Кондо-сану, хозяину зала, старому как автоматы, с лицом, на котором века оставили свои морщины. — Кто-то ещё играл в K.O. Crusader последние дни? Кондо-сан зевает, даже не глядя в сторону Чуи, будто тот спросил о погоде. — Я тебе точно не скажу. По пятницам у нас движуха. Школьники, студенты, кто с работы заскочит… Помню, девчонка была одна. Чёрные волосы, вроде бы в наушниках. Или парень. Сейчас ведь у всех капюшоны — хрен разберёшь. Ответ не даёт ничего. Или даёт? Чуя вновь поворачивается к автомату, и смотрит на экран с такой интенсивностью, будто тот должен дрогнуть, сдаться, выдать правду. Но ник не меняется. Злость поднимается в нём, но это не гнев проигравшего. Не вспышка гордости. Это раздражение от неизвестности, от невозможности контролировать, понять, классифицировать. Ненавидит, когда что-то ускользает. Выходные встречает в зале. Приходит раньше, с банкой холодного кофе, опускается в кресло перед автоматом и не играет. Наблюдает. Кто-то пробует сыграть — смотрит молча, не двигаясь. Кто-то проходит мимо — вглядывается в лица, выискивая неуловимое. Около восьми вечера дверь аркадного зала «RetroBox» скрипит, словно просыпается от забвения, и впускает внутрь тонкую фигуру в сером пальто. Девушка. Чёрные волосы, плейер на шнурке, капюшон сброшен. Она не говорит ни слова, не оглядывается, словно знает, куда идти, и без колебаний направляется к автомату в дальнем углу, противоположном от Чуи. Не играет напоказ. Не ищет зрителей. Через десять минут заходит второй. Парень, высокий, в чёрной толстовке, лицо скрыто тенью капюшона. Он идёт прямо к стойке с напитками, словно между ним и девушкой не существует ни прошлого, ни будущего. Они оба занимают автоматы. Оба молчат. Ни одного взгляда, ни единого слова. Чуя наблюдает. Сердце бьётся неровно, в груди расползается раздражение, как капля чернил в воде. Кто из них? Она? Он? Оба? Или всё ещё хуже — ни один из них? Может, тот, кто сломал его рекорд, уже ушёл, и всё это лишь очередной виток бесконечного круга? Накахара не может больше ждать. Встаёт. Подходит к своему автомату как на дуэль. Резко, с вызовом, вставляет монету в щель — движение острое, как плевок в лицо судьбе. 19 мая. 18:03. Аркадный зал утонул в полумраке, звук шагов на потрескавшемся линолеуме стал эхом далёкого боя. Чуя сидит, сгорбившись, словно врос в кресло. Его руки — стальные нити, натянутые до предела, пальцы метаются по кнопкам с точностью машины, но сердце колотится, как у живого. Лицо мрачное, затянутое сосредоточенностью. Локоны рыжих волос прилипли ко лбу, капли пота блестят под тусклой лампой. Сигарета, давно потухшая, прилипла к губе, забытая, как всё, что не связано с экраном. И вот снова — «Game Over». Мерцающий финал. Выдыхает проклятие сквозь зубы, неотрывно глядя в экран, ровно взглядом пытается пробить его. Рука автоматически опускается к карману — монета. Ещё одна. Какая уже? Двадцать восьмая? Даже не считает. — Давай же… — шипит он, словно уговаривает не машину, а собственную ярость. — Дай мне вырваться. Он знает всё. Выучил эту игру до боли, до дрожи, как своё отражение. Комбинации отточены до автоматизма, движения безупречны, путь до 18 уровня — лёгкий марш. Но 19-й… 19-й уровень как бетонная стена. Не сквозь, не вокруг, не через. Каждый раз разбивается о неё. И именно здесь, именно на этом рубеже, «FJDSK93A» ушёл дальше. По числам. По динамике. По невозможному количеству очков. Чуя почти шепчет в пространство, в пустоту зала, точно молитву и проклятье: — Кто ты, чёрт побери… Как ты это сделал?.. Вокруг уже почти никого. Только тени. Только редкие звуки других автоматов, отдалённые, как шум времени, которое никто не слышит. Пространство будто сжимается вокруг него, воздух становится плотным, лампы мигают, как уставшее сердце. Всё сужается до одной строки, до одного экрана, до одной цели — узнать. Найти. Догнать. На экране цифры: High Score: 3,094,700 — FJDSK93A И под ним: Your Score: 2,978,800 — NAKA-X — Почти… — выдыхает Чуя, глухо, стиснув кулаки так сильно, что костяшки белеют. Почти. На экране — снова поражение, на часах — 21:18. Ровно неделя. Семь дней с того самого момента, когда впервые рухнула его непобедимость. И всё это время он не продвинулся ни на шаг. Напротив — будто катится назад, теряя себя понемногу, ускользая сквозь пальцы вместе с каждой неудачной попыткой. Он становится резче, агрессивнее — к автомату, к себе, к дыханию, к каждому выдоху, как к тому врагу. Откидывается на стул, тяжело дыша, как после драки. Губы дрожат. Руки опущены. Веки тяжелеют, ровно не спал неделю. Перед ним — чёрный экран. Автомат потух, устал вместе с ним, сдался. Видит в тёмном стекле своё отражение — лицо, осунувшееся, с тенью под глазами, с яростью, прячущейся в уголках губ. И в этом отражении — движение. На мгновение. Кто-то проходит за его спиной — тень, силуэт, почти незаметный, едва уловимый в тусклом зеркале экрана. Парень вздрагивает и резко оборачивается. Стул с грохотом отъезжает назад. Но зал пуст. Мягкий гул старых машинок, мигающий свет, запах пыли — всё так же, как всегда. Он идёт вперёд, шаги звонко отдаются на линолеуме, обходит ряды, заглядывает за автоматы. Пусто. Только в углу пара школьников на танцевальной аркаде, смеются, прыгают, что бы им вообще здесь делать в такое время? Родители вообще не следят? Кто только что вышел? Посмотрев на тех недолго, всё же направляется к выходу, толкает дверь и прямо в лицо бьёт прохладный майский ветер, свежий, возвращающий в мир этот, существующий и людской. Снаружи всё обыденно. Люди идут по своим делам, кто-то говорит по телефону, мотоцикл проносится мимо, фонарь мигает над входом в «RetroBox», дрожа жёлтым светом. Оглядывается. Ни одного знакомого лица. Ни одной фигуры, которую мог бы увязать с игрой. Никто не смотрит в его сторону. Никто не спешит. Никто не убегает. Только безликая толпа и гул города, как фон чужой жизни. Разворачивается, ещё раз оглядывая улицу — тщетно. Глаза ищут, сердце колотится, будто битва ещё продолжается. Но бой окончен. А противник — призрак. Стоит ещё минуту, может, две, ловя каждый звук, каждый шорох, но внутрь уже не возвращается. Не бросает монету. Не касается кнопок. Садится на скамейку и пилит ясными глаза стёкла, блики ночного города. Это всё глупо. Автоматы. Лампочки. Пиксели. Мнимые победы. Сидит тут, словно на кону нечто большее. Будто не он — студент престижного юридического факультета. Будто не у него на носу зачёт. Будто это всё имеет смысл. Кто, если не я, должен был победить?.. Тут же морщится, словно сам себя уличил во лжи. Самодовольно? Да. Возможно. Но разве он не старался? Не вкладывал в это пальцы, нервы, ночи без сна, каждое движение доведённое до механического совершенства? Всегда старался. Всегда. Только это — не имеет значения. Не в жизни. В жизни есть дядя, звонящий раз в неделю, голос — как прокурорский приговор, слова — как усталое эхо чужих ожиданий: «Если ты не доучишься, как все, потом пожалеешь. Ты ведь понимаешь, что юриспруденция — это не просто диплом. Это ответственность, Чуя». Есть тётушка, чей взгляд часто колючий, как решётка, словно уже видит в нём нарушителя порядка: «Ты бы лучше друзей поменял. Они тебя точно в неприятности втянут.». или «Чуя-кун, а сигареты в кампусе — это уже перебор. И этот ваш… Акагуми? Он ведь недавно получил выговор за драку, верно? Может, стоит держаться от него подальше?» Он понимает. Всё это логично. Здраво. Правильно. Быть хорошим. Доучиться. Не подставляться. Сдерживаться. Стать приличным человеком с приличным будущим, жить по канону, написанному не им. По инструкции. По чужим правилам. Вот только… когда играет, там — нет правил. Есть тайминг. Есть инстинкт, вбитый в пальцы, как в бою. Там нет лекций, кураторов, родни. Там он — не Накахара, студент третьего курса, дисциплинарный лист, «неподходящие друзья». Там знает, что делает. Хоть где-то знает. Чувствует игру каждой клеткой, каждым нервом. Там — свобода. Поэтому возвращается. Снова. И снова. После лекций. После нотаций. После встреч, где от него ждут вежливых кивков. Потому что здесь, в этом зале, среди мигающих экранов и фонового шума, может быть собой. Только здесь. Даже если всё это — ахинея. Даже если это бессмысленно. Выпрямленный, тихий, сам как выключенный автомат. Спина прислонена к прохладной металлической стенке. Над ухом — щелчки чужой игры, пусть за стеной, но слышные, звуки чужого нажатия. Лампы мигают в полумраке, как усталые звёзды. Достаёт сигарету, но не зажигает. Просто держит её в губах — привычка, бесполезная, как многие вещи в его жизни, но дарящая странное, молчаливое утешение. А как ещё отвлечься? Поворачивает голову, глядя на гаснущий свет автоматов через окно, на собственное отражение в нём — уставшее, взъерошенное, с лёгкой насмешкой во взгляде, сам над собой. Пойти нажраться с Дазаем? Ну, конечно. Было бы весело. Дазай наверняка уже придумал какую-нибудь очередную безумную тему, вытащил всех в сомнительную забегаловку на окраине с сакэ, пахнущим как растворитель, а потом бы исчез — и снова вся компания бродила бы по району в три утра, пытаясь вычислить, куда он провалился на этот раз. Сценарий знакомый. Почти ритуал. Только вот — аллергия. У него, у Чуи. Один раз попробовал — и закончил вечер с капельницей в вену и приступом, после которого сутки не мог встать. Так что «весело» — это для всех остальных. Для него — зуд, тошнота и слишком раннее «пора домой», что дома очень не одобряли. Или, тоже вот было, потом ехать в ночном автобусе с этими пьяными, потными, воняющими духами и дешёвым пивом ребятами, которых Озаки-сан считает потенциальной угрозой общественной безопасности… Честно? Совсем не прельщает. Он не с ними был потому, что любит, а оттого, что альтернатива — одиночество. А сидеть на ободранном тротуаре, с банкой дешёвой колы в руках, слушать, как они ржут, спорят, цепляются к прохожим, а самому ощущать, как сердце тихо скребётся где-то внутри, словно просит выйти — это уже стало почти привычным. Были бы у него деньги, как у некоторых из них — всё, возможно, выглядело бы иначе. Или если бы он был попроще. Как половина его однокурсников, что шагают по жизни с пошаговой инструкцией: учиться, устроиться, жениться, замолчать. Без вопросов. Без внутренней возни. Без этого упрямого, дикого, нелепого желания жить по-своему. Он не может. Не умеет. Не хочет зубрить — он хочет дышать. Пусть это звучит, как цитата из какой-нибудь подростковой киношки. Ему всё равно. Вспоминает дядю с тётей. Их лица — уставшие, серьёзные, правильные. Озаки и Огай старались. После случившегося они не обязаны были его забирать. Могли отдать системе, могли отпустить. Но не отпустили. Вылечили, накормили, вытянули в школу, оплатили университет, помогли с жильём. Они дали и дают ему всё, что могли. И теперь — требуют. Не с жестокостью. С логикой. С тревогой. «Будь человеком.» И он старается в ответ. Честно. Сколько может. Иногда даже получается. Добивается оценок, сдерживает раздражение, говорит «спасибо», приходит вовремя. И всё равно... сейчас сидит у такого спорного местечка, пахнущего пластиком и дешёвыми закусками, где подростки носятся по виртуальным полям с криками, и думает — всё это абсурд. А Чуя ведь, человек с будущим, как говорят, с планом и поддержкой, сидит здесь, будто это — центр его мира. Потому что, в сущности… куда ещё идти? Такой глупый вопрос, как тебе не стыдно, Накахара. Очередной поздний вечер. Квартира в старом районе Токио дышит тишиной и тяжестью выжженного дня. Чуя аккуратно снимает обувь у порога, словно боится потревожить воздух, нарушить равновесие, которое держится на тонкой грани между приличием и молчаливым укором. Ключ поворачивается в замке чуть громче, чем хотелось бы, металл зазвенел. Слева из кухни струится мягкий свет — чайный, тёплый, даже домашний, хотя как знать каким должен быть тот самый домашний. Там, как всегда, ждёт она. Озаки Коё. В халате, волосы аккуратно убраны назад, на столе — чашка с зелёным чаем, ноутбук, открытый на деловой переписке. — Опять задержался, — её голос ровный, холодный, но без гнева. Женщина встаёт, подходит, не глядя в глаза, — и делает то, что всегда делает: вдыхает воздух рядом с ним, будто улавливает правду быстрее, чем тот успевает соврать. — Что я тебе говорила про сигареты? Чуя вздрагивает едва заметно, но тут же выпрямляется, лицо становится пустым, сдержанным. Не оправдывается. Только короткий выдох, будто отрешённый. — Извините. Кивок. Лёгкий поклон — не формальный, не из страха, но и не как к матери. Это поклон тем, кто не обязан, но всё же остаётся. К тем, кто держит планку, когда ты давно уже хотел бы упасть и упал бы, если бы не эти люди. Потому и ответственности больше дома, чем где-либо ещё. Он уходит в комнату, не дожидаясь продолжения. Коё не зовёт. И не останавливает. Она не мама. И никогда не пыталась быть. Но и говорить с ней, как с чужой — тоже нельзя. Да и... с мамой так было нельзя. Хотя... у него она была особенная. Будто взята из журнальной рубрики о мягкой семейной тирании. Хрупкая, пьяная, с голосом, в котором упрёк и жалоба звучали одновременно. Вечно жаловалась на отца — а потом первой бежала к нему жаловаться на сына, если Чуя не так посмотрел, не так сказал, не в то время ушёл. Зная, чем это закончится. Зная, как после смены приедет «папа» — грязный, уставший, но с накопленной злостью в руках. С обидой, которую легче всего было выместить на маленькой фигуре в коридоре. Проблема была не в том, что они пили, а в том, что они не могли остановиться. И когда это всё началось тоже было неясно. Когда был помладше — семья как семья, да склоки были, да недопонимания, но как только дорвались до бутылки — полный аут. Наверное, решили что в таком состоянии легче думать, и отказались думать вовсе. Чуя помнил, как пытался ускользнуть, как нетрезвые руки не всегда попадали точно, но всегда били. Как жёсткий шнур от пылесоса или фена задевал что попало, как не спину, то ноги. Как стулья двигались от звука падений. Как бабушка Ичиро из соседней квартиры стучала в дверь, не громко, но часто. И как однажды, осторожно приоткрыв её, спросила: «Чуя-кун, ты часто пропадаешь. Всё в порядке?» И он — впервые, без страха, без привычного «всё нормально, не о чем беспокоиться», — сказал правду. А потом был холодный кабинет, длинные разговоры, вопросы, взгляды через очки. Опека. Переезды. Беседы. Паузы. И, в какой-то момент, — дядя Мори. Родственник, имя которого слышал только в обрывках взрослых разговоров и то, не в лучшем ключе. Ну как, сплетни все расценивают по-разному, тут смотря кто слушает, начиная от «ты слышал, эти себе вон вторую машину купили» до «конечно, с золотой ложкой в зубах родились». А тут и тётя. И новая квартира. Сначала чужая. Потом — просто тихая. И университет. И приличные вещи. И попытка, пусть и вторая, но — настоящая. Попытка начать всё заново. Без летающих стульев, летающего Накахары. Без страха перед шагами за дверью, которые всегда знал кому принадлежат. Удивительно, как одни и те же символы на паспорте могут объединять людей, между которыми — целая бездна. Одна фамилия. Один род. Один корень. А смысл — разный до боли. Один — дядя — строит бизнес, растёт, командует, держит людей на поводке и управляет ими так, будто это его личное королевство, где сам он — всегда король. Другой — отец, о котором Чуя не думает, но всё равно помнит — спустил свою роль в унитаз задолго до того, как понял, что она у него вообще была. И не осознал даже тогда. Просто пил, терял, исчезал сам. *** А университет… университет неизменен. Накахара сидит на привычном месте — слева, третьим с конца на дальней скамье. Здесь удобно: до выхода рукой подать, если что — встал и ушёл. В окно, правда, не глянешь — но это не критично. Место можно сменить в любой момент. Препод выйдет — и можно пересесть. Или просто слинять, как Осаму. Половины группы сегодня нет. Кто по практике: у них разброс по времени — у одних она проходит при районных судах поблизости, у других — на окраине, и ни развозчикам, ни универу особой выгоды в координации нет. А кто решил по-хитрому избежать лекции по конституционному праву: влезли в сегодняшнее собрание студсовета, якобы для помощи в обсуждении ближайшего мероприятия. Умно. Там нужен один, максимум двое, а пошли четверо — включая, конечно, Дазая. Осаму эта встреча не нужна от слова «совсем». Но лекцию он, конечно, проигнорирует с энтузиазмом. Это ведь не Правоохранительная деятельность от Сакуноске, которую он бы не пропустил ни за что. А так — лишь бы смыться. Обычно он со своими. Не то чтобы замкнут — нет, поболтать можно, пошутить, придумать какой-нибудь подъёб, поддеть кого-то легко и весело. Но Дазай не из тех, с кем садятся говорить по душам. Чуя однажды попробовал. Завёл с ним разговор — не специально, просто слово за слово, про детство, про то, как некоторые растут в углу дома, как плесень, а не как создание людское. А в ответ — легкая усмешка. Тонкая, скользящая. Не обидная. Но пустая. И Чуя понял: не туда. Это дверь, за которой ещё одна бетонная стена. Не обязательно врать, что ты всю жизнь был в семействе Мори Огая, но и о жизни с алкашами тоже распространятся не обязательно. Не осудят, нет, просто это не важно. Скажешь, а потом подумаешь мгновенно: «Зачем я с тобой поделился». Всё, как всегда, свелось к шуткам. Да уж. Этот тип — Дазай — не умеет разделять, когда смеяться, а когда, чёрт побери, просто помолчать. Вместо этого он легко ускользает туда, где можно «вовремя» испариться: на какое-то сверхважное собрание студсовета, где, очевидно, его вклад незаменим. И сразу становится ясно: не дружба это вовсе. Присутствие — да. Но не связь. Не что-то прочное. Просто рядом, когда скучно. Никто ведь не подумает: «О, Накахара сегодня пришёл в универ, как здорово». Да и ладно. Пусть сидит, смердит там в своём студсовете, изображает активную ячейку студенческого общества, пока Чуя сидит здесь. Смотрит на полупустую аудиторию. Слушает, как препод вещает издалека, будто сквозь вату. И думает о фамилии. О семье. О правилах и о тех, кто живёт, чтобы их нарушать. О том, что фамилия — не человек. А человек — не функция. А, точно — студсовет. В этом году, если какая-нибудь из групп поднимется в рейтинге по успеваемости, поедет в тур: что-то вроде каникул, только с лекциями. Учёба под соусом отдыха. Фантик, прикрывающий всё то же: оценочные таблицы, зачётки, завуалированный контроль. Честно говоря — всё равно. Хотя бы смена обстановки. Но их группа вряд ли попадёт в этот список. Да и не потому, что тупые — наоборот. Успеваемость у многих вполне приличная. Деньги делают своё дело: почти все, кто здесь учится, знают, куда и сколько надо занести, чтобы «закрыть» нужный предмет. В юридический не идут наивные мечтатели, и уж точно не идут те, кто не умеет решать вопросы. Но дело не в цифрах. Не в успеваемости как таковой. Дело — в отношении. В активности. В информационном поле, как это пафосно называет студсовет. Мол, «вступайте в наши ряды! У нас тут круто, честно, никакой коррупции и вас любят все и уже за то, что вы существуете!» Только вот за всей этой риторикой — пустота. Призывы проводить викторины, участвовать в мероприятиях, вести кружки, делать стенды и быть на связи с университетской семьёй. Звучит так, будто они и правда верят в студенческое братство. А по факту — никому здесь это не нужно. Не сложилось. Не вышло у них того, как в американских сериалах: интриги, дружбы до гроба, поцелуи на фоне школьного кабинета и закадровый голос. Здесь всем друг на друга по большому счёту плевать. И, возможно, именно поэтому здесь и нет буллинга. Просто никто не тратит лишнюю энергию. Ну, подколют кого-нибудь, да. Ну, поцелуются на курилке. Ну, пройдут мимо, не глядя. Всё. Никакой драмы. Никакой «семьи». Вот и выходит, что вся система — как макет. Пыльный, расшатанный, как и сам тот зал, где Чуя бывает по вечерам. Там хотя бы всё честно: ты, экран и счёт. Без улыбок. Без фальши. Без обещаний, что «всё у нас тут вместе, навсегда, по-настоящему». Для публики. Наверное, именно поэтому — в попытке хоть как-то встроиться в новую реальность — студсовет взялся за формирование социальных связей". Звучит красиво, почти по-корпоративному. На деле — просто дрессировка. Приучить. Натаскать. Связи со студентами, связи с преподавателями, связи с самим будущим университета, если понадобится. Потому что иначе... ну, иначе всё остаётся как есть: холодное, отстранённое, безразличное. Даже когда кому-то по-настоящему плохо — дома, в голове, где угодно — никто не идёт к психологу, несмотря на яркие плакаты в одном из коридоров с «ты не один». Вот и сократили ставку — теперь университетский психолог работает на 0,25. Звонок звенит резко, как плеть. Совсем недавно их обновили — по всей системе. Чтобы показать, на что идут деньги контрактников? Результат — звонок лупит по ушам так, что хочется спрятаться под парту. Сегодня четыре пары. Не мало, не много — ровно столько, чтобы устать, но не оправдаться перед собой за возможный побег. Сейчас бы кофе. Или что-то сладкое. Онигири? Сэндвич? Что угодно. Хотя, по правде, хотелось чего-то непонятного — той еды, которой не существует, но которую организм почему-то требует. Вечно так: стоишь у автомата, смотришь на витрину, и не берёшь ничего, потому что не знаешь, чего хочешь. Мысли блуждали где-то между сахаром и солью, когда он, не глядя, шагнул в коридор, сделал шаг, второй — и врезался в кого-то прямо в дверном проёме. Банально. До смешного. Но Чуя действительно не заметил — настолько был погружён в своё туманное «чего я хочу т хочу ди вообще». Столкновение — короткое, но чёткое. Удар в плечо. Сбоку — девушка. Сузуми. Сузуми Тэнко, если быть точным. Одна из тех, кто учится на бюджете. Если вообще такое ещё существует в этом университете. Не должно было, но есть. С глазами, серыми как зимний бетон, тусклыми и при этом наблюдательными. Волосы — почти чёрные, как сырая смола, собраны в привычный высокий хвост. У неё — другая динамика. Держится по правилам. Не суёт нос не в своё дело. Но и не теряется. Из тех, кто знает, как не мешать, но всё видеть. Из тех, кого мало замечают — до тех пор, пока не врежешься вот так, как сейчас. Её дразнили — не зло, скорее с ленцой, ради того, чтобы обозначить присутствие. И, надо сказать, было за что. Даже Чуя, тот самый Чуя, не удерживался порой от колкого замечания. Не часто, но бывало. Зимой и летом — одни и те же туфельки, один и тот же лёгкий костюм, словно время года её не касалось. Нет, они были не рваными, не замусоленными, даже наоборот — ухоженными, чистыми до скрипа, как с витрины. Но странными. Странными, потому что ты идёшь по серому асфальту в феврале, когда метель вяжет ноги, и вдруг замечаешь её шаг — такой же лёгкий, как в июле, когда асфальт плавится и воздух дрожит от жары. И в это что-то не укладывается: тело мёрзнет за неё, будто компенсируя её равнодушие к холоду. Сначала это казалось просто причудой — ну, девочка с тараканами. Потом — глупостью. Особенно когда холод ударил по-настоящему, когда даже старшекурсники начали носить перчатки и воровато греться сигаретой в подворотне. Тогда начали шептаться, будто бы она ради красоты так ходит, чтобы выделиться, обратить на себя взгляды. Но — и в этом была парадоксальная суть — она их вовсе не ловила. С ней общались. Спокойно, без лишнего жара. Девочки — поболтать на перемене, иногда — чтобы списать. Дазай, когда ему было лень самому писать конспект на целую тетрадь формата А4, просил её. Говорил, что старик по Теории государства и права обещал родителям рассказать о его позорной учебной недееспособности. Она не отказывала. Не потому что была доброй или трусливой — просто отстранённой, будто просьбы к ней скатывались, не оставляя следов. Общались с ней по-нормальному, насколько вообще возможна норма в этом месте. У них была своя небольшая стайка: неприметная, не шумная, не липкая. И это уже было плюсом. Здесь, же никого всерьёз не третировали. Ни изгоев, какими здесь не делали, ни излишне старательных, ни даже таких, как она. Тэнко. Не зубрила, нет. Не зазнайка, не звезда, не юродивая. Просто — Сузуми Тэнко. Столкновение случилось неожиданно, но — если уж начистоту — скорее по вине Накахары. Он, конечно, мог бы возразить, мол, все шли слишком плотно, дверь узкая, обзор скудный. Но честно? Он в тот момент смотрел не вперёд, а куда-то в тарелку, которой ещё не существовало, представляя, как обед — горячий, жирный, настоящий — разложится по полочкам в его голодном животе. Перебирал в мыслях и отказывался от всего, что представлял. Так что, когда плечо чьё-то врезалось в его, а ремень сумки шершаво царапнул по куртке, Чуя среагировал единственно возможным для себя способом — чистым, сырым наитием: — Ты в глаза ебёшься? Смотри, куда прёшь. Ответа не последовало. Ни слова. Ни даже брови не дёрнулось. Она, та самая, с сумкой через плечо, от которой обычно пахло старой бумагой, стиральным порошком и чем-то еле уловимо аптечным, остановилась на долю секунды, будто замерила его взглядом, прикинула вес и цену, и, не найдя ничего стоящего, метнула в его сторону глаза, с явным подтекстом «да пошёл ты нахуй» — беззвучно, только в настроении лица. И пошла дальше. Чуя не сразу понял — это был просто её обычный взгляд, или всё же уловил в нём то, что и было вложено. Ну и чёрт с ним. Не догонять же теперь — не хватать за руку, не встряхивать, не спрашивать кем она себя вообразила. Да и… девочка всё-таки. Не та, которой морду чистят. А главное — желудок скручивало с новой силой. Воображение, как водится, сыграло с ним злую шутку: стоило только представить еду, и всё, теперь от него не отцепиться. Хотелось и онигири с тунцом, и ту мягкую булку с персиковой начинкой, пробу которой вечно откладывал «на потом», и запить всё этим сомнительным, но горячим мокиато из автомата, который больше плюётся, чем наливает. Так и сделал. И что сказать… это была самая крупная ошибка за сегодня. Дай бог, чтоб последняя на этой неделе. Подобрал лицо в привычную маску скучающей бравады, сунул руки в карманы. С буфета на улицу. С тяжестью в желудке и ещё большей вокруг. Тут всё гудело, шушукалось. Фонтан юрканьем по ушам бил неприятно. Курилка ждала. Сигарета, может, хоть она спасёт положение, а то паршиво до невозможного. Накидался, даже не помнит, жевал ли. Как животное, ну серьёзно. Все, как водится, сбились в кучку — привычно, слаженно, будто эта курилка была не просто местом, а своего рода временным убежищем, где можно, пусть и ненадолго, выдохнуть после пар, хотя выдыхать там особо не от чего. Только вот не пообщаться со своими нормально, ради чего все, собственно, и приходится в учебные заведения. И Осаму уже там, размахивает руками, будто дирижирует невидимым оркестром, что у него, как всегда, выходило отвратительно. Чуя только закатил глаза — не с раздражением, скорее с усталой обречённостью человека, который заранее знает: сейчас будет что-то глупое, громкое и, возможно, опасное. Он медленно вытащил из кармана помятую пачку сигарет, нащупал зажигалку, щёлкнул — пшик. Газ закончился. Вздохнул, цокнул языком и, не говоря ни слова, протянул руку вперёд. Блондин сбоку, как по команде, вложил в неё свою — старую, побитую временем, но надёжную. Глаза у него закрыты, а на губах такая улыбка необъяснимая ещё и пережёвывающая что-то — на смесью безумия, расчёта, кусочничества и ещё бог знает чего. Наверняка не только в голове непутёвого Дазая уже вертелась новая идея, как минимум тянущая на выговор от администрации, если не хуже. Они без этого жить не могли. В кругу собрались разномастные, казалось бы, несовместимые фигуры. Тот же Осаму, неугомонный, с вечным азартом в голосе; староста группы — Тэтте, угловатый, с серьёзным видом, точно уже несёт на себе груз всех придуманных однокурсниками бед; и его зам — Дзёно, в данный момент с полным ртом печенья, которым они и Суэхиро пытались хоть как-то компенсировать пропущенный обед из-за внезапного собрания. Рюноске, нахмурив нос, стоял чуть поодаль, отмахивая дым в сторону, старательно избегая облаков — не любил он курилку, неясно с чего. Формально младше, но благодаря упорству и прямолинейности стал старостой у себя. Он не вмешивался особо в разговор, но был. Тэнко — неожиданная тень на фоне этой пёстрой компании. Смотрела будто мимо, но взгляд её мазнул по Чуе — почти такой же, как в тот раз: не грубый, не насмешливый, но с той самой нотой и посылом. Что она тут делает — вопрос, который Накахара задавал себе молча. Не по адресу, не по сцене. Обращать внимание на неё второй раз за день уже казалось чем-то подозрительным. Киара и Тома тоже стояли рядом — бюджетники с потока Акутагавы, хоть и не из числа его людей. Общались активно, почти шумно. Кто-то перебрасывался репликами, кто-то жестикулировал. И вся эта разношёрстная толпа каким-то образом умещалась в одной окружности, в одном куске времени, словно для этой минуты правила отменялись — возраст, статус, характер, даже факультет. Странное дело: вроде бы, что им всем делать в одном кругу? А всё равно стояли. Дым поднимался к небу, слова сливались в шум — беспорядочный, живой. — Тема такая, — хлопнул в ладоши Дазай, с выражением лица, которое могло означать даже начало катастрофы. Накахара, не поднимая головы, только вскинул бровь: — Ненавижу, когда ты это говоришь. И, честно говоря, у него были на то причины. Каждый раз, когда Осаму начинал именно с этих слов, всё заканчивалось плохо. Если не телами, которые Накахара тащил на спине до чужого дома. Мычащие, блюющие. То как минимум общественным транспортом, в который пытались запихнуть эти тела. Или бегством. Часто — от полицейских. Редко — с достоинством. А ведь кто-то ещё надеялся на карьеру, благословлённую Мори, где ты хотя бы формально держишь лицо. Или целую печень. — Тебе понравится. Дуб даю, — с энтузиазмом закивал Дазай. Но и это звучало как обычно — неубедительно. Он бы и дерево пообещал, и звезду, и остров, и даже золотой гроб, если бы это могло кого-то втянуть в очередную аферу. Да и зубы — не проблема: отец всё равно стоматолог, может поставить хоть фарфоровую челюсть, хоть синие, хоть в стразах, как у певичек с ночных ток-шоу. — Короче, тур. Помните, говорили? Оказывается, у них там теперь аккредитация, всё серьёзно. И в поездку поедут две группы — те, кто проявит наибольшую активность: публикации, участие в сетевых колонках, форумной и цифровой движухе. Накахара затянулся, задержал дым, снова покосился на собравшихся, с которыми ранее вот так не стоял — странная компания, если подумать. Киара, у которой вечный конфликт с кофеином и дисциплиной; Тома, который выглядит как агроном, но матерится как флотский; Рюноске, вечно насупленный, словно мир его подвёл с самого рождения; и, конечно, Тэнко, которая непонятно зачем здесь. — Ну и? — наконец спросил Чуя, выпуская дым в сторону. — И я придумал, — Дазай будто светился. — Нам нужен свой вестник. Ну, типа форум, канал, не знаю, газета. Не общий, где все универы публикуют и не тот, который универ создал, а наш, из первых уст. — А писать туда что будем? — прищурился Чуя, склонив голову. — Как охранника покусала бродячая псина или о том, что Тэччо хотел бы видеть в меню вместо риса с тушёнкой? Он пихнул Тэччо в бок, тот медленно перевёл на него взгляд. Судя по выражению лица, тот и не слушал. В его голове, скорее всего, крутилась схема захвата татами или разметка поединка — соревнования на носу, не до туров и газет. И это было честно. В отличие от Дазая, у него хотя бы в голове жили не идеи, а цели. Накахара вздохнул. — Да хоть об этом, — невозмутимо продолжил Дазай, не обращая внимания на скепсис в глазах собеседников. — О чём-то ведь писать надо. А если и правда поедем — вот вам и сюжет. Он поднял палец вверх с видом мессии, озарённого внезапным откровением. Накахара, по инерции, отшатнулся. — Но самое главное — это контрольные экзамены, — продолжил тот, как будто не замечая. — Эти трое, — он повернул палец в сторону бюджетников, удобно стоящих рядом, — сказали, что подготовить всех нас за три недели не смогут. А нужно сдать не на восемьдесят три, восемьдесят пять, как обычно, а на девяносто. По уму, короче. Не сотка, но лучше чем обычно. Показать, что мы в поте лица трудились. — Надо же, — выдохнул Чуя и перевёл взгляд через круг — на девушку с тёмным хвостом. Сузуми не смотрела ни на кого, сосредоточенно вбивая что-то в телефон. Лоб нахмурен, губы чуть поджаты, пальцы так и бегают по экрану — ошиблась, стёрла, снова написала, снова стёрла. Слишком старательно для простого сообщения. Как будто извинение или крик души. Или что-то третье, ни то ни другое. — А чего не можете-то? — лениво, но специально громко протянул Чуя, бросая слова прямо в её сторону. — Вы же у нас самые умные. Вам бы только шпоры наделать, распечатать — а мы заплатим. По-честному, без скидок. Он, конечно, нарочно. Хотел выдернуть её из этого самоуглублённого транса, столкнуть обратно в разговор, заставить хотя бы глаз поднять, и девушку отреагировала — дернулась слегка, взгляд метнула острый, но всё же сдержанный. А Чуя ухмыльнулся себе под нос, точно и не ждал большего. Вообще, вся эта затея с поездкой Накахару не слишком-то трогала. Ну, тур — и что? Да, никогда раньше не выезжал. Только слышал, как там всё красиво и «с опытом останешься на всю жизнь», но при этом мысль о том, чтобы просить у Мори деньги, вызывала внутренний спазм. Да, университет оплачивал проживание и проезд. Но без своих не поедешь — на поесть, на покурить, на случайность, которую не купишь бюджетным планом. Мори всегда давал. Дядя знал, когда нужно. Знал, что Чуя не транжира, что умеет обращаться с деньгами. Но и сам Чуя понимал — не поедет он туда просто так. Не будет тратить накопленное на прихоть, на чужой план. Он копил — неясно на что, но точно не на поездки, которых могло не быть. И всё бы так и осталось — серым, осторожным — если бы не одно «но». Что-то кольнуло. Что-то не дало стоять в стороне. Та самая девчонка, которая не ответила тогда. Не сказала ни слова, и тем сильнее осталась в нём этим молчанием. Нет, она ему ничего не должна. И он ей — тем более. Но приличия ради… Чёрт, да какие там приличия. Там не было и намёка. Было столкновение, грубость, взгляд, за которым прятался, возможно, и ответ, и вопрос — и всё это он проигнорировал. Не по-мужски. Или не по-человечески. Мог бы просто извиниться. Но так же скучно. А теперь вот снова: кому-то отвечает, пишет, не в его сторону. А он смотрит. И бесится. От себя. От неё. От этого глупого ощущения, будто его втянули в историю, в которую он не хотел вступать. И именно поэтому — черт возьми — теперь уже придётся. — Потому что я не знаю, какие будут вопросы. Или ты хочешь, чтобы я распечатала все тридцать пять учебников? — вскинула бровь Тэнко, глядя прямо, не отводя, холодно, почти с вызовом. У Чуи дёрнулся уголок губ. Не то от раздражения, не то от удивления — откуда вообще тридцать пять? По его ощущениям, было не больше десятка, может, с натяжкой пятнадцать. Хотя, в случае с такими, как она, ничего удивительного. Она, скорее всего, вела статистику даже по оглавлениям и сносила в таблицы примечания преподавателей. Но всё равно — чего такая злая? Он ведь просто пошутил. Накахара уже открыл рот, чтобы в ответ выдать что-то не менее колкое, с тем самым фирменным смешком, который обычно цепляет за живое, но не успел — Дазай, словно караульный на страже хаоса, снова вмешался: — И я придумал план. Через две недели, когда выложат бланки и предварительные тесты, мы пробираемся в учительскую и… — Ты ж юрист, еб твою мать! — выдохнул Чуя, вскинув руки, не выронив при этом сигарету — она всё ещё уверенно держалась в зубах, несмотря на нарастающий внутренний пожар. — Я учусь думать как преступник, — мягко, как из учебника по манипуляциям, отозвался Осаму, прищурив глаза и чинно поправляя галстук. Говорил так, словно это был комплимент. — Так ты в деле? — не отступал Дазай, обходя Чую взглядом и обращаясь к Тэтте, что стоял за его спиной. — Тэтте, ты ж в деле, да? Суэхиро вздрогнул, ровно кто-то окликнул его из другой реальности, и, не разобрав ни сути, ни вопроса, автоматически кивнул. Лоб у него был чист, взгляд мутный — вот точно думал о татами, а не о теоретических шансах попасть под статью. Звонок сотряс воздух — не настолько оглушительно, как внутри здания, но всё равно слишком резко, будто кто-то резко ударил по железу рядом с ухом. Всё, пора. Пора снова нырять в пыльную какофонию аудитории, где под потолками трещат микрофоны, а преподавательский голос режет барабанные перепонки острее любой пилы. Но это было полбеды. Потому что, чёрт возьми, Осаму сел рядом. Не рядом вообще, а рядом-рядом, намереваясь, судя по выражению лица, вынести ему мозг до основания. Он говорил, жестикулировал, строил схемы, рисовал будущее так, будто всё уже решено. Убеждал: все согласны. Всем хочется. Остался только ты. Но вот что бесило — никто по-настоящему ещё не согласился. Господи, да ты когда-нибудь заткнёшься?! В том злополучном чате, который Осаму создал — с непонятной назойливостью, отдельно для старост и бюджетников — обсуждение тянулось уже почти полтора часа, и всё, что успели, это выставить Чую кандидатом номер один на роль взломщика. «На случай чего». Конечно. Просто так, без давления. И вот тут всплыла она — злоебучая Тэнко, как он про себя её нарёк, и, как водится, именно в тот момент, когда лучше было молчать. Сообщение от Сузуми Тэнко: Если он это сделает, я управлюсь с ответами за день-два. Только информатику пусть кто-то другой возьмёт. Вот сука. Зачем сказала? Мстишь, да? За то, что столкнулись, за фразу, за взгляд? После её сообщения обсуждение, естественно, подскочило, как подброшенная в огонь бумага — все вдруг вдохновились, начали делить роли: кто информатику возьмёт, кто форум сделает, кто семинар закроет. Всё полетело. Только вот Чуя — ничего не подтвердил. И не собирался. Потому что мысль не отпускала: а если всплывёт? А если застукают? Или кто-то сольёт? Как потом смотреть в глаза Мори? Озаки? Они ему — доверие, крышу, шанс. А он им — взлом и воровство. Пусть и не денег, пусть только информации, но сути это не меняло. Он — студент юридического, чёрт побери. Не новичок в подвалах, не щенок с подворотни. Он должен думать вперёд. А если сорвёт контрольные? Если повредит бумагу? Погнёт угол, замнёт край, и это заметят? Эти тесты как ритуальные артефакты — каждый лист на вес золота. А камеры? Их тут пруд пруди. Да, есть слепые зоны, да, можно выследить график, но всё равно — риск, слишком чёткий, слишком громкий. И зачем он вообще об этом думает? Не его инициатива. Пусть хотят — пусть лезут. Не обязан. Может просто сказать «нет» — и выйти. Но… что-то держало. Словно невыданный долг. Не экзаменам. Не Дазаю. А тому самому взгляду в коридоре. И, наверное, именно поэтому теперь не мог спокойно отступить. Он не был трусом. Просто видел дальше, чем хотелось бы. Умел складывать два и два, умел соизмерять риск. А ещё — не страдал манией великомученика. Для него всё это — не просто очередная выходка. Здесь ведь учат тех, кто потом будет стоять по одну сторону закона, и он не считал этот университет святым местом, не строил иллюзий, но и марать его имя просто потому что кто-то захотел сыграть в детективов наоборот — желания не испытывал. Это место имело цену, и он знал, сколько она стоит. Особенно для таких, как он. А эти-то чего? Что их так жгло изнутри? С Дазаем всё понятно — тому лишь бы устроить весёлый апокалипсис, при этом убедив остальных, что это квест на развитие личностных качеств. Дзёно, конечно, с ним, куда ж без него — эта парочка дружила так, как дружат те, кто одинаково умён, одинаково воняет самоуверенностью и одинаково считает, что может обмануть систему, даже не вставая с дивана. Умные, приторно хитрые, интеллигенция с налётом цинизма. Ну, а Тэтте — тот, как обычно, идёт за Дзёно, почти инстинктивно. Их семьи, насколько Чуя помнил, давно срослись в какой-то клан старомодных альянсов: дружбы, бизнеса, заодно и обучения. Разделяться им было бы даже неудобно — как будто палки в колёса воткнуть всей логике их существования. Рюноске… тот заслужил. И не то чтобы зубрил, но старался так, словно за каждую ошибку кто-то по ту сторону экрана ставил зарубки. Молодец. Упорный, мрачный и, что уж там, слишком серьёзный для своих лет. Но заслужил. Старался не просто для себя — для группы. Наверное, боялся, что не вытянет всех. И хотя выглядел, как человек, которому вообще никто не нужен, всё равно каждый раз оказывался в первых рядах, когда дело касалось общих усилий. А некоторые группы вообще уже давно начали — репетиторов нанимают, графики строят, сессии репетируют как спектакли. Кто-то сказал, что у них даже внутренние тесты проходят — не для оценок, а для проверки, кто как сдал бы как нужно, если бы завтра был день X. Вот и пойми теперь: откуда у всех столько энтузиазма? Бюджетники… тут всё ясно. Им, может, просто хочется мира увидеть, сменить пыльные аудитории на хоть какую-то поездку, нормальные знакомства, разговоры, в которых не приходится прятать свой статус или оправдываться за него. Они, может, даже больше всех хотят — не выделяться. Быть частью. Быть не хуже. Даже просто быть — уже дорогого стоит. Потому и ощущение такое, что если группа говорит «мы поедем», ты как бы уже обязан хотеть тоже. Как же так, все хотят — а ты нет? Будто ты тут один не в команде. И всё это сводило с ума. Чуя провёл ладонью по лицу, словно хотел вытереть всё это с себя: раздражение, внутренний шум, нарастающее давление, чувство, что его втягивают в что-то, чего он не просил. — Ой, да нахер вас всех, — почти беззвучно выдохнул Накахара, вцепившись в край парты. Он устал — не физически, а вот там, в той части сознания, где обычно остаётся место для здравого смысла. Устал думать. Устал притворяться, что это его волнует. Устал глушить внутреннее «нет», которое с каждым сообщением в чате, с каждым взглядом Дазая, с каждым намёком Тэнко, начинало звучать громче. Хотелось просто закопаться в кресло, выключить звук, удалить переписку и выбросить телефон в ближайшее окно. Они все начинали бесить. И не поодиночке, а толпой. Особенно, когда заканчивалась пара — вот-вот, сейчас встанешь, и кто-нибудь обязательно дёрнет за руку: «Слушай, мы тут ещё хотели обсудить…» Нет, спасибо. Сначала — воздух. Потом — курилка. Потом — пускай весь мир подождёт. Чуя не хотел ничего обсуждать. Тем более с Осаму, у которого, казалось, язык не уставал вообще никогда. С каждой минутой его доводы становились всё более абсурдными и всё менее интересными, и когда зазвенел звонок, раздражающе резкий, но в этот раз — почти спасительный, Накахара почувствовал нечто похожее на облегчение. Пусть и мимолётное. Потому что звук хотя бы перекрыл болтовню. Дазай всё ещё что-то пытался втолковать, но, к счастью, внимание перехватил Дзёно — начал уточнять у него, что насчёт вечера, куда идти, кто будет, кто не будет. Чуя лишь боковым зрением уловил, как Осаму, всё ещё что-то жестикулируя, обернулся в его сторону и вскинул руку, явно рассчитывая, что тот не сбежит безответно. Увы. Точнее — к счастью. Чуя вылетел из кабинета с такой скоростью, точно за спиной началась эвакуация по тревоге. Плевать, что там кому было нужно. Хотелось просто идти. Побыстрее. Не слышать, не думать, не втягиваться ни в какие новые безумные планы. Засесть бы в автоматах, у окна, молча смотреть в никуда, с газировкой в одной руке и закусив край пальца другой — пока не стемнеет, пока весь день не сотрётся из памяти. Да будь его воля — он бы там и остался. Пал бы лицом прямо на стол, не двигаясь, лишь бы никто не трогал. Но Коё тогда точно была бы в ярости. Она не прощала бегства. Даже молчаливого. Даже если просто приходил позже обещанного. Он буквально ворвался в клуб — в смысле, в помещение, куда обычно сбегали такие же, как он, кому нужен был глоток «чистого» кислорода, хоть какое-то пространство, где можно просто быть. И плевать, сколько сегодня народу. Пятница. Опять. Будто каждая пятница превращалась в повторение одного и того же утомительного ритуала: толпа у автомата с газировкой, плечом к плечу, невозможно пройти, дышать всё же трудно, а пить хотелось до дрожи в пальцах. Но Чуя не стал злиться. Нет, злость он решил оставить клавишам. Сел за знакомое место, глянул на экран — и стиснул зубы. Второе место. Снова видит это. Этот чёртов ник — FJDSK93A — висел над ним, как насмешка. Кто бы ты ни был, вот просто кто ты, а? Ему второе место — уже как пощёчина. Особенно сегодня. Особенно, когда всё вокруг идёт не так. Положил пальцы на клавиши и сделал вдох. Сейчас. Всю эту злость. Всю усталость. Всю непрошеную ответственность, на которую его толкают, весь этот внутренний шум, чужие ожидания, разговоры, лица, всё до капли — в код, в ритм, в каждый чёткий нажатый символ. Может, получится. А если нет — хотя бы станет тише. Хотя бы на час. Пальцы Чуи с яростной сосредоточенностью перебирали кнопки, будто от каждого нажатия зависела чья-то жизнь — а может, и зависела, только не настоящая. Ему казалось, что вот-вот наконец побьёт свой предыдущий рекорд, выжмет из себя максимум, выложится до капли — но этого было мало. Этого было всегда мало. Вторая строчка — всё равно не вершина. Нужно чужой рекорд побить. Раздавить. Обогнать. И пусть никто об этом не узнает, пусть даже рассказать некому — зато он сам будет знать. Знать, что смог. Что хоть где-то, пусть в этой дурацкой игре, но лучше. Быстрее. Точнее. Хоть где-то. Откуда вообще это всё в нём — неясно. Но хорошо, что подсел на безобидные автоматы, а не на слоты с огоньками и мигающими джекпотами. Потому что те, азартные, здесь были повсюду — по закону запрещены, а по факту — на каждом углу. Словно государство отвернулось, прищурилось и дало взятку самому себе. Коррупция — извечная, уютная, липкая. Покупается всё. Вопрос только, сколько заплатить. — Да блядь! — выдохнул он, когда в который — пятнадцатый? двадцатый? — раз на экране появилась мерцающая надпись поражения. Экран высмеивал его усилия коротким, равнодушным «Game Over», будто сам не знал, сколько он уже здесь сидит, сколько выплеснул на эти клавиши. Чуя оглянулся — и только тогда заметил, что вокруг, кажется, стало пусто. Пространство, ещё недавно наполненное голосами, движением, дыханием пятничного вечера, рассосалось. Кто-то ушёл, кто-то растворился, а кто-то так и не появился вовсе. Поздно. Наверное, уже пора было выдвигаться домой. Или, по крайней мере, куда-нибудь. Но он не встал. Потому что в следующую секунду на экране появилось обновление. High Score: 3,101,216 — FJDSK93A Новая вершина. И в тот же миг весь злой, колючий ритм из пальцев Накахары выветрился. Сердце стукнуло сильнее — чисто от шока. Чёртова машина. Чёртов игрок. Кто ты такой, мать твою? И главное — где? Он только собирался выругаться снова, но тут телефон в кармане дрогнул, уведомление всплыло по экрану — от группы с гениальным названием в духе «тактика обмана контрольных экзаменов», где обсуждали кражу тестов и разрушение самой сути системы. Но сейчас это не имело никакого значения. Потому что уведомление сработало не только у него. Где-то за перегородкой, по другую сторону автоматов, чиркнул тот же сигнал. Совпадение? Или… Чуя прищурился. Что за дерьмо? Показалось? Или он уже параноит? Возможно, от бессонницы, возможно — от сигарет, а может, из-за чувства поражения, которое не отпускало, хоть он и не хотел признавать, что это чувство вообще существует. В голове могло и продублироваться. Вполне. Но тогда пальцы сами, на рефлексе, потянулись к телефону, разблокировали, выбрали первый попавшийся смайлик — закатанные глаза, ну вот, отлично. И отправили его в чат. Один, ничего не значащий смайлик. Чисто проверить. И — бум. Звук снова сработал. Где-то рядом. Опять. Уже не в голове. Точно нет. Накахара вздрогнул. Почти подпрыгнул. Вскочил — и, медленно, будто боялся что-то спугнуть, заглянул за перегородку. Где-то там был тот, кто скрывался под этим грёбаным ником. Где-то рядом. Всего в двух шагах от его поражения. Хвост густых, длинных, отливающих синевой волос дёрнулся, как у встревоженного зверя, и с опозданием опрокинулся назад, когда девушка резко подняла голову. Серые глаза встретились с ним — на миг испуганно, почти недоумённо. Игра на её экране мигнула и сбилась. Чуя моргнул, не сразу поняв, что сам стал причиной — слишком резко вскочил, ударил коленом в край стола, а потом вцепился в перегородку между автоматами с таким шумом, что любому вздрогнуть не грех. А думал осторожный, вон оно как. Тэнко не проронила ни слова. Только автомат щёлкал и пищал, отрабатывая запрограммированные сигналы, ровно и не заметил неловкости. На ней была та же университетская форма, что и у него, но сверху — короткий приталенный пиджак, из-за которого Чуя чуть не фыркнул: ну вот кто носит три слоя? Один — уже испытание. А в её взгляде, из-под чуть нахмуренных бровей, читалось ровно то, что он заслужил: «ты вообще с ума сошёл?» — Ты чего здесь забыла, бюджетница? — вырвался голос сам, чуть громче, чем хотел, с той язвой, которую обычно приберегал для Дазая. Она прищурилась. Не дрогнула. Просто без слов выключила игру, методично вышла из аккаунта, а потом поднялась со стула с тем деловым молчанием, которое громче любого возражения. Подхватила с сиденья наплечную сумку, перекинула через плечо. И всё — разговор, если это вообще можно было так назвать, оборвался прежде, чем толком начался. — Э, стоять. — Накахара обогнул стойку с автоматами, догоняя её быстрым шагом, даже не думая, зачем. Просто потому что так уйти — нельзя. Просто взять и вычеркнуть момент. Она обернулась на звук. В её лице уже не было испуга — только раздражённое, едкое ожидание. — Что надо, племянник владельца фармкомпании INmo? — бросила она сквозь зубы, ни на секунду не остановившись. — У меня вообще-то имя есть, я… — У меня тоже, — отрезала Сузуми, и злобная тень в её чертах только усилилась. Девушка снова двинулась, решительно, почти нарочито небыстро, давая понять, что догонять — бесполезно. Но Чуя не остановился. Шагнул вперёд, опередил её, встал поперёк выхода, перегородил путь — не силой, просто позицией, телом, желанием не дать уйти вот так, и брюнетка вскинула бровь, будто на секунду подумала, не врезать ли ему. Или хотя бы что-нибудь сказать. И в этот момент голос со стороны глухо перекрыл нарастающее напряжение: — Молодые люди, в зале запрещено устраивать балаган, — отозвался владелец, устало поднимаясь со своего кресла за стойкой. И всё будто стушевалось. Как если бы кто-то выключил музыку в наушниках — стало неловко. Тесно. Даже дышать вдруг стало шумно. Накахара склонил голову, сложив ладони перед собой — жест вышел непроизвольным, почти искренним, будто это и впрямь была попытка извиниться, едва уловимая, молчаливая, слишком запоздалая. Он и сам не понял, зачем сделал это — рефлекторно, как если бы кто-то уронил книгу, а ты уже тянешься поднять. Но Тэнко не стала ждать. Воспользовавшись заминкой, ловко скользнула к двери, исчезнув за ней, прежде чем Чуя успел открыть рот. Удивительно, как она так легко выскальзывает — как рыба из руки. Накахара шагнул было следом, но, как и в прошлый раз, продолжать разбирательства, о котором так раздражённо напомнил владелец клуба, не собирался. Не потому что испугался — нет. Просто… странно было. Слишком много вопросов всплыло за эти пару минут, и ни на один не нашлось ответа. Почему раньше он её здесь ни разу не видел? Как она, чёрт возьми, добилась такого результата в K.O. Crusader? И при чём тут вообще этот тур — зачем ей туда, в одну обойму с Дазаем, с этой шайкой энтузиастов, если она, судя по всему, в тысяче километров от их безумных схем? Всё это не вязалось. — Эй, подожди, — выдохнул он, ускоряя шаг, но… не слишком. И не потому, что передумал. Было ещё кое-что. Булочка. Чёртова булочка с персиковой начинкой. Слишком сладкая, слишком липкая, подозрительно мягкая и купленная наспех у автомата перед парой — та ещё авантюра. И вот теперь, словно в отместку за неосторожность, внутри сжималось так, что в глазах темнело. Наверное, пока сидел без движения, боль пряталась где-то глубоко, но теперь каждый шаг отдавался тупым уколом под рёбрами. Он скривился, но не остановился. Просто… не бежал. Огай не раз ворчал, что питается Чуя, мягко говоря, как попало. Постоянные перекусы, пропущенные приёмы пищи, отказ от нормального завтрака. Хотя чего ему жаловаться — дома Озаки готовила так, что любая едальня обзавидовалась бы. Почти ресторан — разве что не приносили меню с гравировкой. Серьёзно, не отличишь. Не просто «сварила рис, потушила свинину, нарезала овощей», а прям всё — кухня Франции, Италии, Греции, иногда даже Мексики. И ведь не просто готовила, а заставляла пробовать. Хоть по чуть-чуть, но сесть за стол — это был ежедневный ритуал. Словно Чуя участвовал в дегустации. А теперь… булочка. Даже не с персиком — с начинкой, имитирующей вкус персика. С химозной сладостью, которая, по словам Озаки, не пошла бы и воробью. Вот и результат. Парень поморщился, вжал подбородок в воротник, ускорил шаг, но уже знал — догнать не успеет. Не в этот раз. И вряд ли в следующий. — Подожди… ты что, не слышишь?! — голос сорвался на стон, когда Чуя прижал руку к животу, изогнувшись от режущей боли. Всё же булочка была ошибкой. — Сузуми! И — удивительно — она остановилась. Просто так. Будто это действительно могло сработать. Повернулась, скрестив руки на груди, в её лице застыло ожидание — холодное и прямое. — Не извинишься? — произнесла она ровно, с нажимом, будто давая последний шанс, прежде чем продолжить путь, не оглядываясь. Чуя с трудом подошёл ближе, ощущая, как пот начинает собираться на висках. Если это всё — спектакль, то у него сейчас исключительно комедийная роль с гастритом. — За что? — вскинул он руку, больше для эффекта, чем из реального непонимания. Но Тэнко уже развернулась, снова уходя прочь. Тогда он, чертыхнувшись сквозь зубы, протянул руку, касаясь её плеча. Осторожно, чтобы не спугнуть — или не спровоцировать, и Тэнко остановилась. Обернулась. — Ну ты чего… Прости. Я был неправ. — В чём? — отозвалась она, мягко, но безошибочно сбрасывая его ладонь, и снова пошла вперёд, хотя теперь шаг её стал медленнее — подстроенный. Словно решила дать ему возможность не отставать, не упасть. Чуя стиснул зубы. Да ёб твою мать. Ещё и объяснять теперь, как малец на ковре перед классной. А ему, между прочим, реально плохо. В животе крутит так, что перед глазами плывёт, будто не он в барже на шторме. И вообще, с чего вдруг он должен оправдываться? Он же ничего такого не сделал, по сути. А девчонка ведёт себя так, будто облил её кипятком, а не просто спросил в чуть повышенном тоне. И эта язвительность… Да раньше бюджетники вообще под стол прятались от любого недовольства, старались быть тише воды, ниже травы. Когда ещё думали, что от каждого может зависеть их место здесь. А теперь — вот, ходят как по подиуму, нос кверху, права качают. — Ладно, за то, что накинулся на тебя в аудитории, и за… ну, за это сейчас, — выдохнул он, наконец, стараясь, чтобы голос звучал хоть чуть-чуть спокойнее. А внутри — буря. Из раздражения, боли и какого-то глупого уязвлённого самолюбия. Однокурсница чуть скосила на него взгляд, и в её лице мелькнула лёгкая победоносная улыбка. Совсем на миг — словно позволила себе торжество, прежде чем снова натянуть маску ровной, холодной вежливости. Поправила ремень сумки. — Так чего хотел? — Я тебя здесь раньше не видел, — начал Накахара, чуть хрипло. — Как ты, чёрт побери, за один день вырвалась на первое место? Голос прозвучал почти с вызовом — но и с искренним любопытством. Словно хотел разоблачить, и в то же время понять. Ему было интересно, конечно, не только то, как за день выбилась в лидеры. То, что девушка в принципе всерьёз рубится в K.O. Crusader, уже вызывало внутренний сбой шаблона. Не то чтобы Чуя считал подобные вещи исключительно мужским занятием — просто не видел. Никогда не видел, чтобы так. Чтобы так нагло, дерзко, методично и безупречно. Чтобы не просто поиграть или повтыкать в экран от скуки, а вышибить рекорд. Его рекорд. Чуи Накахары. Да ещё и какой-то девчонкой! Хотя нет. Не так. Не «какой-то», и не «девчонкой». Уж слишком спокойно она держалась, слишком уверенно отвечала на его вопросы, слишком точно понимала, где и когда у него подгорает. И всё же, как бы он сам себе ни врал, дело было не в гендере. Любой, кто бы его обошёл, вызвал бы такое же раздражающее ощущение — будто кусочек гордости кто-то незаметно выдрал. Только теперь, в отличие от остальных, появился человек, который не просто это сделал, а, выходит, видел. Знал. Пусть они и не общались, не пересекались по-настоящему, но теперь в его ореоле одиночного азартного увлечения был кто-то ещё. Кто-то, кто в курсе. И это, чёрт возьми, ломало стройную картинку. Чуя никогда не хвастался этим. Да кому вообще говорить? Что он, сядет с кем-то из своих, закинет ногу на ногу и скажет: «Знаешь, по вечерам гоняю в аркадные автоматы, как отбитый. Часами. Просто чтобы рекорды бить». Смешно. Ребёнок, а не студент юрфака, которому через год диплом защищать. Ладно бы подросток — но взрослый мужик, здоровый, почти оформившийся, с сигаретами в кармане и дисциплиной от дяди и тёти под боком. Играет. В игры. На автоматах. Вечерами. Тайно. — Я играю раз в три недели, — небрежно пожала плечами Тэнко, будто и не видела в этом никакой важности. — Но у меня возле работы стоят такие же, так что сюда захожу реже. Чуя резко повернул голову, вскидывая бровь. — Ты работаешь? — не сдержал удивления. Она кивнула. Коротко. Без особого желания расписывать. И этим кивком словно снова расставила границы: «Да, работаю. И что дальше?» И Накахара поймал себя на странной мысли — ему не хочется останавливать разговор. Ну ни хрена себе потянул ниточку. Ещё чуть-чуть — и распутает, кажется, целый ворох чужой жизни, полный таких подробностей, что в его кругу даже представить сложно. Девчата с юридического не работали — у них это просто не принято. И не потому, что лень или не хотят, а потому что не нужно. Как, впрочем, и парням. Насколько знал Чуя, почти все были из семей, где сначала учатся, как положено, в лучших университетах, а потом — как по расписанию — идут на нормальные должности, в крупные фирмы, в суды, в государственные конторы, в бизнес родителей. Всё уже проложено, всё заасфальтировано. Зачем мараться трудовой историей из каких-нибудь кафе, лавок, мастерских? Даже среди бюджетников было негласное правило: ты здесь не потому, что нужда, а потому что ты голова. Тебе платят за мозги. А не за труд. Но, может, это всё условности. Может, платят слишком мало. Может, те стипендии — слёзы, которых не хватает ни на питание, ни на одежду. Может, поэтому Тэнко и ходит, как и зимой, так и летом, в юбке и туфлях — не потому что ей так нравится, а потому что нечего другого надеть. Мы же, вон, кутаемся в плащи, пальто, шёлковые рубашки от дизайнеров, даже не задумываясь, насколько это роскошь. Нас хвалят просто за то, что мы есть, потому что за нас платят не мы сами. Потому что у нас ужин — не лапша быстрого приготовления, а телячья вырезка или сыр в три слоя зрелости. Потому, что даже Чуя, который учится на контракте за счёт лучших на свете Огая и Озаки — посмел себе называть кого-то пренебрежительно «бюджетница». А она… она просто работает, чтобы, может, зимой не мёрзли пальцы. И вот идиот какой-то, её однокурсник, стоит рядом, валит с мата, будто у него жизнь посложнее. У Чуи подступил к горлу неприятный ком. Неприятный потому, что он понимал, что это — жалость. А жалость не любил. Ни в себе, ни тем более, если вдруг проговорится и покажет её ей. Некрасиво это. Унижает. А если ещё и Тэнко это увидит — точно пошлёт. Но чувство вины заело. Что он, вот, стоит в идеально выглаженной форме, в рубашке за три с половиной тысячи йен, не думая о том, что если порвётся, — деньги на новую отложены. Или Мори устроит, если увидит, ходить в одежде , на которой есть хоть пятнышко, тот не позволял. И в обуви, которая блестит даже под дождём, а он тут ноет о несварении. У кого-то — совсем другая жизнь. И она, эта жизнь, почему-то не делает её слабее. Живот отпустило — может, потому что боль прошла, а может, потому что стыд вытеснил дискомфорт. Понял: ну не настолько у него всё и плохо, чтобы так ныть. Ему бы поучиться у неё молчать, когда хреново. — Кем ты работаешь? — повернулся он к ней, будто бы лениво, но взгляд уже был совсем другой. Девушка почесала лоб, тяжело выдохнула, словно впервые за всё это время разрешила себе быть немного уставшей. — Уже никем. До вчерашнего дня пекла круассаны. На вынос. — Достали круассаны? — неожиданно для самого себя Чуя усмехнулся. Она краем губ ответила так же — не смеялась, но и не осталась холодной. И дальше шли рядом. Куда — никто толком не знал. Не было цели, и в этом было какое-то странное облегчение. Просто шагали. Накахара держался за лямку кожаного рюкзака — того самого, сшитого по эскизу Огая, который упрашивал мастера вручную обработать каждую строчку. Вот только сейчас из-под строчки торчала нитка. Два часа назад её не было, но Чуя постарался. Теребил пальцами, нервно и почти бессознательно, пока шёл рядом с Сузуми. Тянул нитку — и из ткани, и, кажется, из разговора. — Да нет, налоговая нагрянула, а мы там были нетрудоустроены, ну и… вот. Пол дня упрашивала руководство выдать зарплату за отработанные смены, — усмехнулась Сузуми и пожала плечами, будто это было вовсе неважно. — Не суть. А играю я ещё со школы. Просто стараюсь вложиться в несколько попыток, знаешь, — закивала, точно подводя итог собственным мыслям. Чуя смотрел на неё, а в голове как будто пересчёт. Не времени у неё на игры нет — денег. Самая главная причина. Это понимание пришло быстро, остро. Простое и режущее. И даже неприятное, потому что было знакомо. Потому что он сам когда-то тоже знал, каково это — спрятать мелочь, отложенную на учебный обед, под доску у кровати, прикидывая, как растянуть её на пару дней. Как по-тихому оставить передачку от родителей себе, а не тащить в школу на День рождения училки или ремонт лестницы. Как потом получать по башке за «потерял», а сам-то — не потерял, а просто ел. Тихо ел. Потому что жрать хотелось сильнее, чем не получать нагоняй. Это было в прошлом, конечно. В далёком, затёртом. Теперь он — другой. Но память такая штука — не всегда слушается. — Дазай сказал, ты согласен на план с тестами, — вдруг прервала его размышления Сузуми, — уже придумал, как провернёшь? Накахара дёрнулся, ровно его щёлкнули по лбу. — Чёртов Дазай, — буркнул он, — я не соглашался. И вообще, не хочу никуда ехать. Сказал это с той усталостью, которую уже и не скрывал. Пальцами достал из кармана мятую пачку сигарет, щёлкнул чужой крышкой, на автомате предложил ей жестом — не хочет ли. Та покачала головой. Даже не побрезговала — просто спокойно, без пафоса, действительно неинтересно. Но вот выражение её лица… Чуя заметил, и сразу пожалел, что сказал. Она не вспыхнула, не нахмурилась, даже не упрекнула. Просто мелькнуло что-то — слабое, почти неуловимое. Улыбка, какая бывает у тех, кто заранее знает, что их надежда была неуместной. Глаза опустила вперёд, не от табачного дыма — от слов. Чуя знал этот взгляд. Не осуждение. Не злость. А будто: «а я думала, ты из тех, кто может…». Может что? Повести. Придумать план. Вытащить всех. Ведь, по рассказам того же Дазая, Накахара Чуя — ловкач. Всегда выкрутится. Мастер импровизации, харизмы, влияния. У него же даже враги, которых наживали в совместных «попойках», иногда слушаются, не то что друзья. Он мог бы… Вот и вышло: расстроилась. Не из-за плана, не из-за поездки. А потому что, видимо, хотела, чтобы именно он оказался тем, кто скажет: «Я с вами». А он сказал: «Не хочу». И пусть им всё равно, кого из группы выберут в итоге. Но… хотелось, чтоб выбрали его. Наверное, или накрутил уже себе, просто пытается всегда найти подтекст. И Чуя почувствовал, как сигарета в пальцах словно тяжелеет. Нехорошо это было. Почему-то очень нехорошо. Тэтте, в общем-то, тоже неплохой вариант — способный, инициативный. Он уже не раз проявлял себя, когда кому-то что-то требовалось по делу или по глупости. Однажды, к примеру, пробрался в столовую, чтобы стащить… то ли соль, то ли перец — Чуя уже не помнил. Кажется, у парня что-то не сочеталось по вкусу, а дома строго-настрого запретили брать добавки сверх нормы. Родители после какого-то белкового отравления полгода назад чуть ли не медицинский протокол составили, что можно, а что нет. Тот же глазастый Дзёно — мастер тихо появляться где угодно. Поймай его кто на горячем — сделал бы перепуганный вид и сказал, что и сам не понял, как попал в кабинет. В их компании у каждого была своя особая чёрточка, талант, уловка. Хоть сейчас на сцену выводи, хоть в подполье отправляй. А может, всё-таки , Сузуми расстроилась просто из-за возможного срыва поездки. По её глазам не скажешь точно. Но и спрашивать прямо — зачем? Можно ведь обойти. Как будто это продолжение разговора, а не возвращение к её реакции. — А почему ты так хочешь туда поехать? — тихо спросил он, чуть склонив голову, всматриваясь в её лицо. И видел, как сменяются выражения: сдержанное тепло, лёгкое напряжение, а потом — печаль. Мгновенная, острая, и тут же загнанная обратно. — Уже поздно. Да и мы пришли, — отозвалась она, останавливаясь. Чуя тоже остановился, осматриваясь. Не так уж и далеко от аркадного зала, пара километров, может, чуть больше. Но всё вокруг другое. Частные дома. Раньше он думал, что «частный дом» — это что-то почти элитное: с воротами, собакой, камерами. Секретное, надёжное. А оказалось — вот оно. Маленькие, прижавшиеся друг к другу дома, словно зубы криво выросшего ребёнка. И атмосфера… почти болезненно знакомая. Не его район, не его улица — но знакомо. Без прикрас. Та же тишина, в которой слышно, как плачет кошка. Те же серые стены, от которых будто бы веет упрёком. Не та Япония, где каждый день цветёт сакура. Здесь кошки в подворотнях не гуляют гордо — они прижимаются к ногам. Просят. Забери. Покорми. Обрати внимание. Тот район, в котором живёт он сейчас, не такой. Ему повезло. Им всем — повезло. А кому-то, как Сузуми… нет. И от этого внутри поднимается что-то горькое. Хоть и не виноват он — всё равно тянет на себя чужое. Наверное… Нет, уже точно, поэтому она и работала. Потому что иначе — никак. Потому что поездка, как та, о которой говорили, может стать единственным шансом хоть на время вырваться из замкнутого круга. Увидеть что-то другое. Что-то, что не купишь на стипендию. Что не позволишь себе, если сам платишь за жильё, еду, проезд. Может, потому и училась так, будто жизнь за это — на кону. Чтобы однажды не пришлось больше ничего «доказывать» кому-то. Просто жить и дышать свободно. Жаль, что ей никто не сказал — и там, на тех работах, что государственные, что в пекарне, где пахнет ванилином и просроченным маслом, — денег всё равно нет. Но всё равно… молодец. Честно. Молодец, что держится, что не сдаётся. Что может. Даже если никто этого не замечает. А может, и лучше, что не замечают. Чуя только плечи повёл. Не по себе стало. От того, что осуждал, не зная. От того, что сравнивал — не понимая. Сам себя загнал в это чувство. Сам, как дурак. Сузуми в этот момент оглянулась. Шторка на окне за её спиной едва дрогнула и тут же исчезла вглубь. Девушка шагнула чуть в сторону, кивая назад — к дому. — Спасибо, что проводил. — Слушай, Сузуми, — шагнул он ближе, всё же не давая ей скрыться за калиткой. — Я это… пошутил. Ну, соврал точнее. Дазай правду сказал. Она усмехнулась. Настояще, без отстранённости. Улыбка, в которой сквозило: «идиот, но ладно». Может, выглядел глупо — наивно, неловко, неуклюже. Но что уж теперь. Сказал — значит, сказал. Назад не повернуть. Да и не хотелось. — Расскажешь мне завтра, как ты так играешь? — вытянул он голову, когда она почти исчезла за забором, за лёгким скрипом. — Могу бесплатно помочь со шпаргалками. Но с очками — нет, NAKA-X. И хлопнула, скрылась в тёмном дворике. Легко так. Беззлобно. А у Чуи губы тронула улыбка. Кривоватая, как всегда. Но не менее искренняя, чем её.