Глава первая

11 июля 1971 года. Пригород Нью-Касла, Ньюарк, штат Делавэр Полгода назад она ломала правую руку и не могла ею писать. Она не могла делать что угодно как обычно, даже кофе налить оказалось той ещё задачей — но очень быстро приспособилась работать левой рукой. Поначалу это было неудобно, однако немного погодя она могла что хочешь сделать: и пасту приготовить, и забрать волосы в привычный узел, и наспех прибраться. Только вот кисть или карандаш держать ею было трудно, что там — невозможно даже, так что пришлось ждать, когда перелом срастётся, а потом уже всё вошло в привычную колею, шаг за шагом, постепенно, помаленьку. Но иногда, в какие-то необъяснимые минуты, правая рука точно не принадлежала Кларе. Жила, так сказать, своей собственной жизнью. Она, знаете ли, ни с того ни с сего то дрогнет, то совсем задрожит, то потянется куда-то, куда Кларе того не надо — и машинально сожмётся на салфетке, чашке, ручке для письма или, вот как у прилавка, на чужом рукаве. — Ой, простите, — рассыпалась в извинениях Клара, краснея. А как дальше сказать? Я не нарочно? Как объяснить человеку, что можно не нарочно стиснуть рукав пиджака? К счастью, мужчина, который удивлённо повернулся к Кларе, был вроде бы не так уж против. Разве что вздёрнул брови, чёрные и густые, над небольшими глазами. Клара отметила их необычную форму: немного узкую, вытянутую, как глаз сиамской кошки. Хитрые, хитрые очень глаза. — Ничего-ничего, — с усмешкой, но совсем не злобной, ответил он. Клара зарделась и, отпустив его одежду (пора бы уже) чинно сложила руки перед собой на прилавке, дожидаясь, когда незнакомцу отпустят покупки первым. Он был высок и физически могуч. Широкое скуластое лицо было смуглым, но элегантного цвета тёмного ореха; чёрные волосы, будто слегка влажные — а может, только уложенные гелем — зачёсаны назад. Выразительная линия челюсти выступила чуть дальше, чем надобно бы в лице идеальном; челюсть эта была выделена узкими, как стилеты, складками, в которых залегли тени. Из-за них казалось, незнакомец то ли всегда улыбается, то ли всегда усмехается, хотя аккуратный тёмный рот его оставался неподвижен. Нос, длинный и прямой, слегка нависал кончиком, но не слишком, и был, увы, широк в крыльях, чтобы сойти за породистый. Под глазами залегли густые тени. Нижнее веко подчёркнуто тонкой складкой. Верхнее нависшее. Оттого уголки глаз кажутся устремлёнными вниз. Красиво-некрасивое лицо, необычное… Шея длинная и широкая. Фигура типичного эндоморфа. Склонен к полноте, грудь тяжёлая, видно даже под пиджаком и рубашкой, и живот плотный, слегка выпуклый, но весь как мышечный узел. Ещё один такой узел — на загривке, где забавно, лихо торчат стриженые волосы. На солнце они переливаются мехом куницы. Кажется, на ощупь — словно бархат, и Кларе хочется протянуть руку и зарыться в них пальцами, а ещё — положить голову на плечо этому человеку, нерушимому, незыблемому, надежному, как скала. Клара имела память очень точную, почти фотографическую на то, что требовалось, на то, что хотелось запомнить. Особенно хорошо она запоминала лица: прекрасный дар для той, кто постоянно их рисует. Ей достаточно было раз взглянуть на человека, чтобы изобразить его очень точно и хватко, так, что достаточно будет пары харизматичных и ярких черт, чтобы он стал похож на самого себя. И мужчину этого она запомнила тоже. Добряк, который не ответил ей грубо, когда она его без спросу коснулась. А ведь мог бы. Люди теперь злее обычного. Она не раз сталкивалась с этим, не понимая, отчего так — и ответа не находила. Всё, что взял незнакомец — коробок спичек, сигареты «Пэлл Мэлл». Коробочка, тёмно-красная, с длинными золотыми буквами на рубиновом, с двумя золотыми львами, опёршимися на щит с орлом, напомнила Кларе шкатулку под драгоценности. Она мысленно вернулась к одной такой, хранимой в не разобранном ещё багаже в спальне второй этаж, вторая дверь налево, запах бегоний и мокрого хлопка, и чтобы избежать его, она открыла настежь окна, а вещи убрала в шкаф, так и не вскрыв самолётные бирки тоже красной, цвета крови, и с такими же золотыми буквами, но куда более тонкими. Картье, деревянная шкатулка, обтянутая кожей, маленький секрет, таящийся среди белого шёлка. Она глубоко вдохнула грудью и ощутила, что в ноздрях засвербело от тонкой пыльной вуали, поднятой в магазине с деревянных половиц. Пыль мягко оседала в золотистом солнечном свете, кружила в его столбах, и миг этот показался Кларе невыразимо прекрасным, а время здесь, в Ньюарке — возможно, даже не зря проведённым. Хотя зря или нет, она увидит после, когда закончит здесь свои незапланированные каникулы и вернётся в Вашингтон с готовыми набросками. Немолодой уже продавец закрыл кассовый аппарат. Брякнул звонок. На его потёртой дубовой стенке совершенно случайно Клара заметила вырезанный ножом год: 1911. — Благодарю. И голос приятный. В первый раз она как-то не обратила внимание на него, но теперь — да. Он был низким и мягким, не глубоким, а чуть плоским, с приятной хриплостью. Не голос курильщика, не голос ловеласа, не голос мужчины, привычного к чужому вниманию — голос человека, кажется, душевного, он и шёл из широкой груди. По телу Клары пробежала дрожь, от кончиков пальцев до корней волос. Заволновалось дыхание на приоткрытых лепестках бледных розовых губ, нижняя чуть больше верхней, и это некрасиво; соски царапнули изнутри чашечки бюстгальтера, который она носила вежливости из — потому что с её небольшим размером можно было обойтись вовсе без него. «И это он» — подумалось ей, и она склонила голову вбок. Сказать откровенно, незнакомец не был ей так уж не знаком. Сказать ещё более откровенно, она намерено вошла за ним следом в этот магазин. Незапланированным было только прикосновение, правая рука действительно «барахлила», жила как хотела. Знать о том, кто он такой, видеть его фотокарточку в газете (это была маленькая вырезка на абзац, где рассказывалось, как он занял первое место в соревновании по гребле на каноэ: на фото он сидел в спасательном жилете и водонепроницаемом костюме, весёлый и улыбчивый, и волосы там были зачёсаны назад действительно мокрыми), а потом его вживую… Это её взволновало, вот она и схватилась за рукав. Глупо! А может, это сыграет ей на руку (каламбур какой-то). Сунув покупки в карман пиджака, он напоследок скользнул по ней коротким взглядом. Это было так, словно он провёл им по предмету мебели, обстановке в магазине или любому другому чужаку, и в то же время Кларе почудилось — разве что взаправду это было маленькое чудо — что у самых зрачков вспыхнул тихий блёклый огонёк. А потом мужчина вышел из магазина, как ни в чём не бывало. «Будь это любовный роман, — подумалось Кларе, — будь я его главной героиней, а он, возможно, по сюжету был бы предназначен мне… где-нибудь в следующих главах, дальше по сюжету… всё зародилось бы между нами, когда я только дотронулась до него. Он бы улыбнулся мне, затем встал у выхода снаружи, делая вид, что раскуривает сигарету. На самом деле, он дождался бы меня, потому что я с первой секунды стала бы для него не пустым местом, а…» — Мисс. Она, наверное, глубоко задумалась о своём. — Мисс? Она вздрогнула и подняла взгляд на продавца. Он был уныл, сед, невысок и немолод, правый глаз казался бледнее левого у самого зрачка, точно тот накрыла туманная тень. Взор его был оттого призрачным и нечеловеческим, неясным и мутным, а зрачок — похожим на полную луну. Продавец предлагал что-то, а Клара всё глядела на эту луну в центре серо-голубого глаза с уже блёклой склерой, с гаснущими, размытыми связками, похожими на мутные разводы в акварельной краске. Летнее небо, сумеречные звёзды — радужка вокруг зрачка. Луна взошла. Глаз мертвеца, глаз мертвеца. Опомнившись от этого, как от наваждения, Клара дёрнула мизинцем правой руки. Она снова нервничала. — Будьте добры, у меня тут список, — сказала она, краснея. Продавец был этим не очень доволен. Список, ну конечно. Но прокашлялся. — Подождите, я его заготовила, чтобы не… Чтобы не возиться? Она как раз завозилась, сунула руку в сумочку, достала помятый лист, начала читать вслух: — Фунт риса. Пол-фунта саго. Пакет тростникового сахару. Две упаковки спичек обычных. Две — каминных. Уксус девятипроцентный в стеклянной бутыли, если имеется, кхм. Фрикадельки замороженные «Маккейна», тюбик зубной пасты. Фунт миндальных пирожных, если они свежие. Две пары рабочих перчаток. Две упаковки столовых свечей. — Вы подозреваете, что я поспею за вами и всё сей секунд выложу на прилавок? — вдруг перебил её продавец, и Клара запнулась. — Нет. Но… — Вот что, давайте сюда ваш список, или… — он взял лист и поморщился. — Нет, лучше вы мне читайте вслух, но не торопитесь так, и я всё найду. Куда же вам столько всего… Ворча, он ушёл вглубь магазина, где был склад — за завесу из множества деревянных бусинок, которые так и остались колыхаться там, где он прошёл, ворча, что саго, может, у него здесь и нет, потому что даже старушки давно перестали его покупать. Через полчаса ровно Клара вышла из магазина и держала в руках два плотно набитых бумажных пакета. В её планах было без приключений добраться до дома, однако она не устояла, пройдя мимо рыбной лавки, и остановилась против витрины, на которой живописно расположилось несколько толстых бочек с выложенной поверх сушёной рыбой. Глядя на своё отражение над рыбьими головами, Клара раздумывала, зайти ей сейчас или занести покупки домой, однако на той стороне улицы невзначай, за собственным плечом, она вдруг увидела высокую фигуру. Мужчина стоял на углу дома, возле здешней кофейни, где к фасаду была прикручена лавочка и выставлен наружу столик, и курил. Огонёк то тлел, то загорался оранжевой маленькой точкой возле его губ. По огоньку этому Клара его и узнала. Оглянуться значило выдать себя, а потому она не стала этого делать и, едва заметно улыбнувшись (уголки губ приподнялись, но взгляд остался безучастен), приняла мгновенное решение и кое-как, зажав пакет между плечом и бедром, потянула за бронзовую ручку рыбного магазина. В нос пахнуло маслянистым запахом свежего жирного лосося, которого покупала какая-то парочка: женщина в костюме для тенниса из короткой юбки и рубашки-поло и мужчина в шортах, таком же точно поло (оба в белом, словно в издёвку тому месту, где сейчас находились). На плече мужчина держал лямку синего фирменного чехла для ракеток. На глаза его был надвинут козырёк от солнца. Светлые волосы женщины — забраны в высокий хвост. Продавец заворачивал им целого толстого лосося в коричневую бумагу, промаслившуюся от его жирности, и Клара услышала, как женщина недовольно говорит спутнику, что будет готовить лосося как она привыкла, а не как хотелось бы того его матушке. Теперь уже по-настоящему улыбнувшись себе под нос, Клара прошлась вдоль рыбного ряда, любуясь палтусом, треской, сардинами в банках на крупных кусках колотого льда, крупно нарезанными кусками тунца. Она любила морепродукты и с тоской вдруг вспомнила жёлтую печень ската, которую американцы едят редко в качестве деликатеса, а её отец предпочитал сырой. По весне, говаривал он, печень вкусна особенно, тем более с крупной розовой солью; если приправлять ею блюдо, получится очень хорошо. Только следует не посыпать каждый кусочек, а макать его в блюдце с солью перед тем, как откусить. Она припомнила жёлтую печень, исходящую таким же жёлтым душистым соком, и как отец зажимал её палочками для еды. В такие дни от него пахло сакэ и консервированными персиками. Ей вдруг очень их захотелось, таких, чтобы мякоть была мягкой и хрустально-сладкой, и пальцы — липкими от сока. Остановившись против большого усатого лангуста, достаточного, чтобы занять собой всю тарелку для первого блюда, Клара услышала, как к ней обращаются, и отмерла. Если сначала она ещё думала, что взять, то теперь была в выборе уверена. — Двух лангустов, добрый день, — сказала и поспешно поздоровалась, хотя ей в ответ только кивнули. — И не очень большой кусок лосося. Будет хорошо, если, например, осталось филе поближе к голове. Ну или брюшко. Этому её учила матушка. Ближе к голове лосось жирнее и нежнее, мясо богаче и толще, есть его вкуснее. Клара встала с краю разделочного стола. Продавец, высокий и крепкий молодой человек, быстро заворачивал рыбину первым покупателям, и пока он был занят, блондинка, не таясь, пристально взялась рассматривать Клару. Клара не смутилась. Она прекрасно знала, что из себя представляет. Ей уже двадцать семь лет, она неплохо себя изучила за прожитые годы. Она знала, чем хороша и чем плоха. Пока ещё недостаточно поднаторев в плане жизненного опыта, будучи всё же очень молодой, она тем не менее понимала себя лучше, чем даже пару лет назад. Обычная с виду молодая женщина, наполовину азиатка: разрез глаз монголоидный, веки нависают, оттого кажутся гладкими, выпуклыми и блестящими, и складка во внутреннем уголке глаза покрыта тенью, так что Клара выглядит всегда немного усталой. Рот небольшой, подбородок с маленькой ямочкой, у левого глаза родинка, похожая на чёрную точку, лицо овальное, волосы с заростом сердечком струятся до талии, чёрные и блестящие, как у всех азиаток, плотные, тяжёлыес роскошные — они ей нравятся, пожалуй, единственным из всей внешности. Их красоты не отнять. Сама она невысокая и худощавая, совсем плоская в груди. Рядом с блондинкой, как и со многими другими американками, она всегда чувствует себя немного подростком и сознавала, как порой страдает от нехватки чувственной красоты. Смириться с собой, с непохожестью на тех, на кого похожей ей хотелось бы стать, было сложно. Тем более, она знала, какие женщины нравятся тому мужчине. Совсем не такие, как она. — Может быть, нам тоже взять лангустов, Джон, — задумчиво говорит блондинка. В магазин зашла женщина и потому настроение её изменилось. Она больше не отвечала спутнику резко и грубо, а покачивала носком теннисной туфли, игриво перекатываясь с пятки на носок, отчего её короткая юбка колыхалась, открывая крепкие загорелые бёдра. Мужчина с неосознанным самодовольством положил ей на талию руку. Клара с некоторой завистью подумала, что такой спортивной фигуры ей не добиться вовек: у неё другая структура костей, другой рост. Она бы хотела быть такой рослой и мускулистой, как леопард, но больше похожа на домашнюю кошку. — Возьмем с десяток, позовем Мэнсонов, — продолжила теннисистка. — У нас же есть дома то хорошее вино? — Десятилетней выдержки? — Да, да! — Может быть, — засомневался мужчина с ракетками. Клара мельком глянула ему в лицо и увидела, что он был в очках-авиаторах, а под носом красовались светлые усы-щётка. Парочка ворковала себе, торгуясь друг с другом, сколько и чего им ещё надобно, так безразлично и медленно, словно Клара не ждала их, словно не стояла с пакетами, дожидаясь, когда они оплатят покупки и начнут обслуживать уже её. Переминаясь с ноги на ногу от усталости, стараясь переместить вес пакетов на локти, она терпеливо молчала, понимая, что блондинке нужно распушить пёрышки. Может, она здесь местная? Может, знает всех, кроме неё? Наконец, они решились, что берут ещё лангустов. Их бы сложить в пакет, а там в бумагу. Клара вздохнула и приставила колено к деревянной стойке, а на него опустила один из пакетов: руки уже затекли, и в тот миг, когда ей стало совсем тяжко, открылась и закрылась дверь, и в магазин кто-то вошёл. Она сразу поняла, что это был он, по запаху табака и груши. Он пах грушей и сливочным маслом, так вкусно, что текли слюнки. Откуда это? Какой-то новый аромат, которого не было в бакалейной. Клара неловко выпрямилась и убрала колено от стойки. Громко хрустнула бумага, скомканная на боках пакета. По спине пробежали мурашки. Груша и масло будоражили обоняние. Ну что за парфюм? Это не мужчина, а пирожное, так бы и съела… — А не позволите? Она несколько опешила, потому что он к ней сам обратился, притом вежливо улыбнувшись. Парочка стихла; покупать лангустов стало не так увлекательно, когда дело дошло до оплаты. Мужчина с усами и в козырьке полез в карман шорт, обернулся, кивнул незнакомцу. Тот кивнул в ответ. Кажется, они друг друга знали, а может, то был просто акт вежливости. Блондинка метала стрелы; взгляд был острым, таким впору прокалывать врагов, как копьём, насквозь. Клара тихонько торжествовала, когда сказала «мне неловко…», но не стала ломаться и отдала пакет. Он был достаточно тяжелым, и она с удовольствием от него избавилась хотя бы на время. — Я подозревал, что вы обчистили почти всю бакалею, — мягко сказал незнакомец. — Клара поправилась. Она его имя знала, его звали Леон. — Но не думал, что это правда так. Обслужите её скорее, — шутливо скомандовал он продавцу, — а то у меня сейчас рука отвалится. Блондинка явно напрягла слух. Она точно местная. Пригород небольшой, жить здесь скучно, поэтому приходится собирать сплетни, подумала Клара. Сама она приехала из мегаполиса. Она даже не знала собственных соседей по этажу. — Два лангуста, лосось, — повторил продавец и в перчатках пошёл к бочке с лангустами. — Два? — Леон поднял брови и оглядел Клару. — Вы худенькая. Куда столько влезет? Они крупные. — Напрашиваетесь на ужин? — с усмешкой спросила Клара, покосившись на него. Леон рассмеялся. — И вы что же, за мной следите? Блондинка проглотила наживку. Она теперь заставила усача перекладывать лангустов и лосося, чтобы только подольше здесь задержаться. Мужчина бестолково возился с неудобным пакетом, отойдя в сторонку. — Я? Нет. — Леон покачал головой. — Просто заметил, что вы с такой огромной поклажей вышли следом. — Не так уж и следом, — поддела Клара и походя указала на кусок лосося пожирнее. — Вот этот лучше заверните, пожалуйста. На запястье блеснули серебряные маленькие часики «Сейко Уникрон». Это были дорогие часы, их подарил Кларе издатель, когда книга, которую она тщательно иллюстрировала около полугода, вышла огромным тиражом и заняла престижную премию. Клара была хорошим художником. Настолько хорошим, что в «Стрит энд Смит» за неё держались. Леон внимательно проследил за ними взглядом. Он что-то отметил про себя. Его не впечатлила цена. Он сам носил не дешёвые вещи и явно мог себе это позволить. Нет, он явно размышлял о чём-то другом. Кларе завернули покупки. Она поставила пакет на прилавок и достала из сумочки светло-зеленую банковскую карту. Продавец внимательно изучил её прежде, чем прокатить через пресс. Застрекотал кассовый аппарат, затем выплюнул чек. Убирая карточку в аккуратный кожаный кошелёк, Клара с усмешкой заметила, что Леон покорно ждёт её, подвинув к себе и второй пакет. Парочка за спиной, не найдя нового предлога остаться здесь подольше, с сожалением потянулась к выходу. — А у меня, на самом деле, есть свои корыстные мотивы помогать, — сознался Леон. — Я совсем не умею выбирать хорошую рыбу. Хотел спросить помощи… Хлопнула дверь. Они остались теперь вдвоем, не считая продавца, который отошёл к окну, вытирая руки вафельным полотенцем. Он был не из особо любопытных. — С чего ты взял, что я хороша в выборе рыбы? — Кто угодно, кроме меня, в этом хорош. Клара засмеялась. Это было мило. Кроме того, кажется, она всё же привлекла его внимание в бакалее. — Возьми тунца? Его сложно испортить. — Ох, нет, я бы взял тоже лосося, раз на него такой ажиотаж и все его берут, — серьезно сказал Леон. Клара наконец посмотрела ему в лицо. Глаза у него смеялись, от них расходились лучики морщинок. Это была такая хорошая, душевная улыбка. — Хорошо, тогда я выберу тебе кусок получше. — Вот спасибо. И он был таким славным. Настолько славным, и ведь даже так не скажешь, что он на самом деле убивает людей.