Отсчет

"Изменения по Бэер-Шеве. Отмените мой самолёт. Сообщу лично." Стивен Эклблум, пресс-секретарь Второй Вавилонской башни, перечитал короткое сообщение уже в третий раз и удрученно вздохнул. При всем осознании важности работы самого комплекса, сложностей отдела разработок и исследований, при понимании загруженности руководства взаимодействие с людьми — в частности с людьми во главе — порой напоминало работу с взрывчаткой. Слишком непредсказуемо менялись планы: то требовалось соблюдать строжайшую секретность, выслеживать любое упоминание Вавилона и стирать любую информацию без исключения, то за считанные часы необходимо было согласовать масштабную очную пресс-конференцию с привлечением ведущих мировых каналов. Эклблум, однако, одинаково успешно справлялся с задачами подобного рода и подобной срочности. Иначе не удерживался бы столь долго на должности главного пресс-секретаря. И, наверное, он не позволил бы кому-то другому занять свое место — банально по причине того, что знал себя, свои способности и свою выдержку. Не позволил бы кому-то другому отвечать за репутацию Вавилона и его руководителя. Но, тем не менее, иногда ему было так тяжело. Громкий хлопок входной двери как нельзя вовремя перебил мысли пресс-секретаря, не позволяя закапываться в них глубже. Не нужно было поднимать взгляд, чтобы понимать, кто зашел — так стремительно, без стука и приветствий, мог появиться только один человек. — Ты еще ничего не отменял, Стивен? — Добрый день, доктор Эрнстманн, — Эклблум вежливо улыбнулся, пристально всматриваясь в лицо ученого, — Вы сказали, что сообщите лично об изменениях по предстоящей конференции. Для того, чтобы все должным образом реорганизовать, мне нужно понимать, что планируется сейчас. — Мне нет смысла приезжать в Бэер-Шеву исключительно в день конференции. Недоуменный взгляд Стивена, видимо, был достаточно выразительным. Он еще даже не успел открыть рот, чтобы уточнить, не отменять ли ему тогда мероприятие в целом, как Эрнстманн поднял руку, будто бы заранее отметая любые вопросы. — Я поеду сейчас, вместе с грузом. — Хорошо, но... — Эклблум чуть замешкался, будто пытаясь подобрать нужные слова, — к чему такая спешка? Конференция назначена на субботу, Ваше прибытие планировалось на пятницу. Вы в любом случае успеете все перепроверить перед демонстрацией. — Ты правда не понимаешь? Обойдя рабочий стол, ученый практически навис над сидящим в кресле человеком. В нос ударила смесь из запахов машинного масла, водопроводной воды и креозота. В глазах Эрнстманна блестел лихорадочный огонек, и он схватил пресс-секретаря за плечи — возможно, чуть сильнее, чем сам того планировал. — Все должно работать безупречно. То, что мы представим в зале Соломона, станет прорывом для мира, доказательством превосходства человечества над всеми, над всем! Это момент, который люди ждут давно, — Эрнстманн хохотнул надрывно, почти истерично, — хоть и сами, возможно, не догадываются об этом. Поэтому... мне нужно быть на месте заранее, Стивен. Мне нужно все проверить досконально. И лично. Эклблум лишь кивнул в ответ. Выдохнув, осторожно коснулся чужих пальцев, будто напоминал, что ученый все еще не отпустил его плечи. — Я понимаю. И все сделаю. Можете не беспокоиться ни о чем больше. Стивен чуть отвернулся, будто прятал невольно пробившуюся улыбку. — Трудно быть богом. Правда, доктор? *** Сообщение с прикрепленным к нему гостиничным ваучером пришло Эрнстманну практически за минуту до взлета. Мужчина бегло посмотрел адрес и время заселения, и, удовлетворенно хмыкнув, заблокировал устройство. Определенно, его пресс-секретарь заслуживал вознаграждения за свою добросовестную работу. По понятным причинам, деятельность Вавилона-2 привлекала внимание общественности. Иногда больше, чем того хотелось бы — и Эклблум более чем успешно нивелировал все нежелательные в медиапространстве слухи. Однако иногда напрягало то, что Стивен сам, в процессе работы, накапливал достаточно спорной и противоречивой информации, которую под должным ракурсом возможно было бы весьма выгодно использовать против комплекса. "Глас Вавилона будет верен стенам и духу его, и главе. Ибо, покуда верен он, имеет при себе желанное." Знакомый голос шепотом вклинился в мысли ученого, успокаивая сомнения лишь парой слов, и в этот раз Эрнстманн улыбнулся уже искренне. Он подумает о том, как должным образом поощрить Стивена, потом. Когда вернется с демонстрации того, чему отдал время, и силы, и часть своей души. Когда в очередной раз перевернет мир. В ожидании прибытия Эрнстманн выглянул в небольшой иллюминатор. И на считанные секунды показалось ему, что в очертании белых кучевых облаков он увидел знакомое, так часто являющееся в размытых отражениях лицо. *** — Три дня остается тебе, избранник Мой. Ты еще можешь свернуть, если желаешь того. — Нет. Он возвышается едва заметной тенью на самом краю зеркала. Можно было бы принять Его за затемненный угол комнаты, но Эрнстманн знает наверняка, Кто скрывается в той темноте. Знает — и, вероятно, к знанию этому привык, ибо страха не испытывает. — Ты делом своим ставишь Землю превыше Неба. Ставишь творение человека выше Творца предначального. Такое влечет за собой ответ — сильнее, чем можешь представить. — Об этом я догадываюсь и так. Но они все должны увидеть. Должны знать, что человек может не только пресмыкаться перед неизвестным, как некоторым того бы хотелось. Полупрозрачная светлая фигура будто проявляется из воздуха, но все еще держит расстояние. — Ваших Спасителей мучением вознаграждают за слова и дела их. И за тобой придут желающие отмщения; и кровью творца окроплено будет творение, но через нее получит оно истинную жизнь. Машинально Эрнстманн поднимает руку, как будто хочет остановить незримого собеседника. Бесплотный крылатый образ замирает на месте. — Пускай так. Боль можно потерпеть, или, на крайний случай, привыкнуть к ней. Если взамен я смогу наверняка сделать то, что раньше считалось исключительно божественным, это будет того стоить. Сломанные крылья раскрываются, будто желая укрыть человека. — За это и был ты избран Мною. *** — Два дня остается тебе, избранник Мой. Так торжествуй же сегодня, ибо час пробуждения близок. Тяжелый запах благовоний — мирры, ладана, нарда — окутывает помещение, просачивается будто бы через кожу, заполняя собой все внутри. Чужой шаг звучит мелодичным перезвоном, и в этот вечер бесплотная фигура в тени переливается золотом. — Придут мудрые и дивиться будут творению твоему; придут сильные и преклонят силу свою пред тобой. Ибо бесплотного подчинит себе плоть, и сотворен будет несмертный по подобию его. — Он живет. Хоть и не в сознании, но... живет. Эрнстманн устало откидывается назад, сидя перед зеркалом, и холодные золотые руки подхватывают его. Ладонь, пустынным песком поблескивающая в неярком свете ламп, опускается поверх его загрубевших пальцев. — Он пробудится, и тогда воссияешь во славе ты непревзойденной. Не признавшие посрамлены будут; злые языки увянут; ибо повергнешь то, что плоть не в силах побеждать. — Да что мне теперь их признание. Ученый улыбается — самодовольно, самоуверенно. Не отрывая от отражения взгляд, поднимает свободную руку выше, дотрагиваясь до золотых нитей, скрывающих Его лицо. Перебирает золото пальцами, чувствует под ними холод. — Они признают все, что красиво преподнесено — даже если в действительности это окажется пустым и бессмысленным. Мне же важнее не казаться, но быть. И то, что было задумано, довести до успеха. Мимолетно касаются пальцев чужие губы. — Значит, будет так, как намереваешься, последний из Спасителей. *** — У меня остается всего один день, не так ли? Эрнстманн с запозданием осознает, что произнес отсчет дней сам. Тот, Кто все это время стоял за его спиной, стоит и сейчас. Но теперь Он молчит. Он не обещает славу и не спрашивает о намерениях. Падший получил уже все ответы, понимает ученый, и теперь выжидает. Возможно так же, как и он, ждет неизбежного. Он смотрит отовсюду. Эрнстманн только сейчас замечает, что видит чужие глаза везде: на широких сломанных крыльях, на руках, на плечах. Только лицо померкшего ангела скрывает темная завеса. Но, кажется, что и под ней мерцают два льдисто-голубых огонька, неотрывно глядящие на него. Он бесплотен. В отражении зеркала видны Его бледные руки, с черными прожилками вокруг прорезавшихся глаз и золотой пылью на пальцах. На плечах ощущается осторожное, почти что заботливое, почти что нежное касание. Холодное. Эрнстманн прекрасно знает, что если обернется, то увидит за своей спиной только пустоту и стену гостиничного номера. — Это ведь не в первый раз? Вопрос срывается неожиданно, незапланированно. Но он разбивает затянувшуюся тишину. — Ты ведь, наверняка, не одного и не двух людей уводил так за собой. — Твоя правда. Голос исходит отовсюду, глаза на крыльях расслабленно прикрываются. — Ваш род едва ли древнее Меня, и нередко устремлялся ко Мне за века свои. И был от Меня им ответ.  Прохладный ветер обдает затылок. — Ты не первый избранник Мой. Но ты, как и сказано было Мною, будешь последним. Темной пеленой заслоняет незримая рука лицо, и Эрнстманн видит в отражении ярко-голубые глаза вместо своих. — Скоро сам ты явишь себя Мне. И через Меня сотворено будет новое Спасение. *** На следующий день, чуть ранее полудня, человек, позднее опознанный как Йенсен Гольдштейн, совершил покушение на доктора Джеффа Эрнстманна, руководителя Вавилона-2. Нападение состоялось за считанные минуты до заявленной демонстрации нового изобретения доктора. В этот же момент существо, содержащееся в коробе, доставленном из Вавилонской башни и оставленном в складском отсеке зала Соломона, открыло свои глаза. И в них алым цветом плескалась чужая кровь.