Часть 1

      – В смысле? Как ты уходишь? – не верит своим ушам Рикки и, оглушённый новостью, в ступоре глядит на Моно в слабом свете огонька свечи в своей руке, который внезапно заявился к ним в хижину ближе к полуночи. – И надолго?       – На всю зиму, – грустно вздыхает Моно и в секундой звенящей тишине, прерывающейся нерасторопным и шумным тиканьем часов, осматривает гостиную, чью темноту разгонял мерцающий свет свечи, и та отступила и притаилась густыми тенями по углам. – До весны.       Моно несколько потеряно смотрит сквозь Рикки на тлеющие красноватым потухшие поленья в камине, которые до этого весь вечер ярко горели, согревая хижину в ноябрьский холодный день, а сатир безмолвно дёргает бараньим ухом. Голубые чуть сонные глаза, блеснувшие в полумраке при свете крошечного огонька, в которых проскользнула тоска, опускаются на пол, и копыто задумчиво глухо стучит по мягкому ковру.       – А куда ты хотя бы уходишь? – хрипло тихо спрашивает Рикки и с надеждой поднимает взгляд на эльфа, ставя подсвечник на стол перед камином. – Далеко? Мы бы с Шостой тебя навещали.       Моно понуро качает головой.       – К сожалению я не имею право говорить об этом. Место, куда я ухожу, должно быть скрыто от посторонних глаз и находиться под строжайшим секретом, чтобы беду не накликать…       Моно испускает очередной томный вздох, смотря через окно на лесную тропу, залитую лунным светом. Путь его ждал долгий и тернистый… Чуть ли не перед самым рассветом в холодных сумерках он с другими молодыми эльфами уйдёт в далёкие края, где их всех будут обучать более опытные и старые эльфы. Про место, пролегающее далеко за холмами и горными хребтами, не знал никто, кроме эльфов, и не должны знать, чтобы уязвимые ученики были в безопасности от других более сильных существ. Моно прекрасно осознавал, что его это ждёт, но не ожидал, что это наступит так скоро. Дни, недели и месяцы, проведённые в этом доме, где он нашёл друга и свою любовь, настолько сильно вскружили ему голову, что этот важный день обрушился на него как снег в мае.       Рикки, стараясь негромко стучать копытами, подходит к Моно.       – Ты бы пришёл сюда пораньше, – вполголоса произносит сатир и кладёт руку на плечо эльфа. – Чтобы мы перед твоим уходом побольше времени вместе провели.       – Я хотел, – пожимает плечами Моно. – Но подготовка шла полным ходом, только сейчас появилась возможность прийти попрощаться.       В этот момент они замолкли, ощутив, как у обоих что-то защемило в груди. Моно чувствует всё ещё то знакомое тепло, исходившее от угасшего камина, ощущает терпкий привычный аромат трав из кухни и родную мягкость шерсти Рикки, очутившись в его долгих крепких объятиях.       – Что ж, дружище, я рад, что ты хотя бы ненадолго зашёл, – шепчет Рикки на ухо, и Моно на секунду утыкается ему в плечо, еле сдерживая слёзы. – Я буду скучать.       Сатир отстраняется и с улыбкой смотрит на эльфа. Да, Моно уходит лишь на зиму, и они снова свидятся, как только из-под тающего снега выглянут подснежники. Но эльфа всё равно одолевала тоска от понимания, что, оказавшись в том студёном краю, у него не получится проводить зимние вечера у огня вместе с теми, к кому успел привязаться, пока за окном будет завывать суровая метель.       К горлу подступает ком, и Моно прикрывает глаза, делая сначала глубокий вдох, а затем протяжный выдох, и вновь смотрит на сатира. Тот меланхолично отводит взгляд, явно не желая показывать другу свою печаль и тем самым расстраивать его ещё больше. Молча смотрит на то, как свеча тает от жара маленького пламени и воск густо капает на скатерть.       Как слёзы плачущей от неминуемой разлуки души…       – Жаль, не смогу с вами Йоль в этот раз провести, – произносит Моно и с горечью усмехается.       – Да.. Сам привык, что ты чуть ли не каждый день рядом, а тут целая зима без тебя… – соглашается Рикки, но улыбка, пусть и маскирующая грусть, так и не сходит с лица. – Но ты же всё равно вернёшься. Пусть и весной, но время незаметно пролетит. Так что давай не будем киснуть, приятель.       Рикки подбадривающе хлопает его по плечу, и Моно не сдерживается, улыбается, заражённый позитивом сатира. А ведь он прав, так печалиться из-за этого явно не стоит: эльф уходит ведь на время, а не навсегда. От этой мысли в сердце, пронзённой апатией и серостью дождливой осени, сверкнул небольшой луч надежды, словно солнце на миг выглянуло из-за туч.       – Да… Пожалуй, ты прав, – кивает Моно, но вдруг лицо его снова приобретает некий понурый вид, а глаза вдруг устремляются на лестницу, притаившуюся во мраке и ведущую на чердак. – Шоста уже спит, да?       Рикки вновь дёргает ухом и оглядывается туда, куда одиноким, как у осиротевшего оленёнка, взглядом уставился эльф.       – Да, – негромко произносит он. – Уже поди десятый сон видит.       Что-то внутри рвётся туда, и Моно зачарованно делает шаг в сторону лестницы.       – Я хочу её увидеть, – не скрывая, озвучивает своё желание эльф – что толку, всё равно Рикки уже давно знает о его чувствах к ведьме.       Сатир неловко почёсывает затылок.       – Мне.. Её позвать? – спрашивает Рикки, но Моно на это качает головой.       – Нет-нет!.. Пускай спит, я всего лишь хочу на неё поглядеть напоследок.       Рикки насмешливо фыркает, не способный устоять перед молящим взором эльфа, в котором, казалось, отражалась вся вселённая, берет подсвечник обратно и протягивает другу.       – На вот, чтобы на ступеньках в потёмках не навернулся. – Рикки обаятельно подмигивает. – И смотри, Шосту не разбуди, а то изворчится вся будь здоров.       Моно принимает подсвечник и награждает сатира благодарным взглядом.       – Спасибо тебе, – шепчет эльф. – Думаю, можешь идти спать, я постараюсь не шуметь и сильно не задерживаться.       – Хорошо. – Того обрывает собственный протяжный зевок. – Спокойной ночи, и удачи тебе там…       Рикки непроизвольно кивает, как бы подразумевая то самое секретное место эльфов, и Моно понимающе улыбается.       – Спокойной ночи…       Рикки уходит, скрывается в тёмной комнате и закрывает за собой дверь, оставляя Моно одного посреди гостиной со свечой в руке. Тот пару секунд думает, вглядывается в темноту на лестнице, до которой еле доставал островок света, и потом решается: снимает ботинки, хватает их свободной рукой и босиком на цыпочках осторожно взбирается наверх, слыша, как поскрипывают половицы, и видя, как дрожащий огонёк бросает косые тени на стены и ступени.       Моно тыльной стороной ладони открывает деревянный люк на чердак, отчего тот издаёт глухое завывание, и сердце его трепетно стучит от предвкушения и опасения, что он может разбудить ведьму. В треугольное окошечко напротив заглядывает луна, огонёк услужливо разгоняет темноту по углам, обозревая ночному гостю голый сосновый пол, полки с книгами и глиняными горшочками, откуда пахло сушёными травами, и две кровати по бокам: на одной мирно спала Шоста, отвернувшись головой к стене, а другая пустовала и находилась в заправленном состоянии. Мимолётно Моно вспоминает, как Рикки рассказывал ему о их сестре, которая из-за трагедии отныне русалкой плутала по морским просторам.       «Видимо, это кровать Рэйни», – проскальзывает мысль в гудящей от забот голове. Постель выглядела так, словно её хозяйка совсем недавно ушла куда-то, перед этим аккуратно поправив подушку и накрыв всё пледом. Такое ощущение, что она должна скоро вернуться – вот-вот ступени заунывно заскрипят под осторожными шагами, и на чердак поднимется уставшая и сонная Рэйни…       Моно мотает головой, отгоняя от себя наваждение, и оборачивается на другую кровать. При виде спящей Шосты в груди вновь что-то щемяще ёкает и к горлу подступает ком: она лежала на животе, руки подложив под подушку, одеяло накрывало тело до лопаток, ворот просторной сорочки чуть сполз с плеча, и вороные растрёпанные волосы были распластаны по верхней части спины и закрывали немного лицо, лишь виднелись сомкнутые ресницы. С крючка на стене над ней колебался на сквозняке ловец снов из совиных перьев и поблёскивал на свету жемчужиной, вплетённой в нити по середине.       Моно ставит ботинки рядом с открытым люком и робко подходит к постели ведьмы, осторожно ставя подсвечник на небольшой столик под полками у изголовья кровати. Тихонько садится на край матраса, и тот неожиданно прогибается с лязгающим скрежетом пружин, на что эльф испуганно замирает, ожидая, что ведьма проснётся. Однако на радость Моно у Шосты даже мускул на лице не дрогнул, и та продолжила безмятежно спать, крепко обнимая подушку. Испустив вздох от отпустившего напряжения и затаив дыхание, Моно немного подаётся вперёд и внимательно разглядывает Шосту. Она выглядит такой расслабленной… Впервые Моно видит, как спит его возлюбленная, и находится так близко с ней, когда та уязвима… Сердце непрестанно отстукивает трепетный ритм, в грудной клетке словно распускаются цветы под теплом солнца, и в животе порхают бабочки.       Как же она прекрасна… Моно не в силах оторвать нежный взгляд, протягивая руку к её лицу, невесомо касаясь пальцами миловидной щеки и бережно заправляя пряди волос за ухо, и какое-то время молча любуется. Он желает запечатлеть у себя в памяти её неземной облик, её черты лица, всегда хмурые и строгие, теперь смягчившиеся под ласковой негой сна. В этот момент Моно осознаёт, как же сильно он её любит…       – Шоста… Милая… – мягко шёпотом произносит Моно, гладя волосы ведьмы и периодически водя костяшкой пальца по её щеке. Ресницы Шосты вздрагивают, но эльф не придаёт этому значения. – Я буду по тебе скучать… Рано утром уйду на обучение и вернусь только весной. Даже не верится, что проведу эту зиму без тебя…       Он говорит это всё, думая, что Шоста крепко спит и ничего не слышит. От упоминания неминуемой разлуки в сердце как будто впивается заноза. Моно не хочет уходить: вот бы время приостановилось сейчас, и он бы подольше остался здесь, рядом с Шостой, безмолвно наблюдая за её безмятежным сном.       Взгляд невольно падает на оголённое плечо, и Моно заботливо накрывает его воротом сорочки, робко после этого гладя по спине. Затем приподнимает край одеяла и укрывает Шосту до шеи, вновь оглаживая плечи и чуть наклоняясь к ней ближе. Тёплая непринуждённая улыбка, которая заметно дрогнула, касается щёк и отражается на них небольшими ямочками. Невзначай он касается до совиных перьев на ловце снов, и тот легко покачивается, будто детская колыбель.       – Сладких снов тебе, дорогая, – нежно снова шепчет Моно и внезапно для самого себя нерасторопно склоняется ближе к лицу Шосты.       Сердце готово было вырваться из груди, как вольная птица из клетки, ладони потеют, и Моно толком не успевает понять, что сейчас делает. Он так давно мечтал об этом… Чуть ли не грезил во снах, будто заплутавший в пустыне странник о глотке воды. Внутри всё сжимается, Моно перестаёт дышать, как только оказывается к ведьме очень близко, слышит её тихое сопение и чувствует тёплый уютный отдалённый запах корицы и розмарина. И затем мягко касается губами её щеки и осторожно целует.       Отстраняется он также медленно и тихо, хоть и внутри светится от счастья. Щёки горят пламенем, глупая улыбка не думает сходить с лица, и Моно чувствует некий прилив сил, словно готов целые горы свернуть. Эльф влюблённо вздыхает, бросая на Шосту очередной нежный взгляд, и с губ его необдуманно срывается:       – Я люблю тебя…       Шёпот отражается в тишине небольшим эхом, и Моно тут же тушуется, понимая, что скорее всего сказал лишнего. Эльф, взбудораженный чувствами, резко подрывается, второпях подходит к люку и спешно спускается по лестнице. Лишь на долю секунды он останавливается и напоследок оглядывается на ведьму, прежде чем закрыть люк за собой и уйти. ***      Стоило свету погаснуть и раздаться отдаляющимся шагам на лестнице, как Шоста распахивает глаза и поднимается на руках, в изумлении уставившись на люк, который плотно закрылся с гулким стуком. Голова кружится от множества вопросов и мыслей, в груди словно кто-то бил в барабан, и вспотевшие ладони сминают простынь.       «Что это сейчас было?! Это был сон?!».       Она пытается себя в этом убедить, растерянно глядя на призрачный голубоватый треугольник на полу, упавший из окошка, но всё казалось чересчур реальным, чтобы это могло быть сном. Шоста лихорадочно садится на колени, ненароком задевая макушкой ловец снов, обхватывает себя руками и прислушивается сквозь своё рванное дыхание и клокочущее в глотке сердцебиение к тому, что происходило внизу.       Скрип половиц, скрежет петель входной двери, затем хлопок, и хижина погружается в звенящую тишину…       Шоста, не в силах до конца поверить в случившееся, подрывается с кровати, отбрасывая одеяло, подбегает к окну, шлёпая босыми пятками по холодному сосновом полу, и выглядывает на мрачный спящий лес, опуская взгляд на залитую лунным светом тропу, змеёй уползающую во мрак леса.       По дороге в быстром темпе семенила фигура Моно в знакомой тёмно-ореховой мантии. Руки спрятаны, голова под капюшоном поникла и спина чуть ссутулилась. Шоста с трепетом, прижимая руку к груди, следит за тем, как он отдаляется от хижины, сопровождаемый яркой луной, и тенью скрывается в густых потёмках под кронами деревьев.       Значит… Это не сон?..       Шоста явственно чувствует поцелуй на щеке, что вдруг вспыхивает ощущением мягкости и теплоты чужих губ, и голова вновь идёт кругом, отчего ведьма отшатывается от окна и цепляется пальцами в свои и так растрёпанные волосы. Моно оказался наивен, раз думал, что не разбудит ведьму своим визитом и та ничего не услышит, пока он будет сидеть рядом. Но Шоста проснулась – ещё тогда, когда Моно зашёл в хижину и о чём-то тихо переговаривался с Рикки. Она пыталась прислушаться к тому, о чём они говорили, однако те общались шёпотом, и Шоста хотела встать и спуститься, чтобы узнать, для чего к ним притащился этот эльф в такой поздний час. Но только Шоста начала отрывать голову от подушки, как услышала неторопливые шаги на лестнице, завывание люка в след за этим и увидела пролитый по чердаку свет от свечи.       Шоста быстро закрыла глаза и притворилась спящей. Зачем? Она не знала. Ведьма никак не ожидала, что Моно вздумает зайти к ней в «спальню», чем застал её врасплох, и Шоста решила прибегнуть к методу опоссума.       Она всё слышала и чувствовала… Его нежный голос, робкие прикосновения, поцелуй в щёку и те последние слова, которые были произнесены совсем шёпотом в тишине. Ведьма еле держалась, чтобы случайно не зашевелиться, старалась держать дыхание ровным и не сжиматься, лишь сминала простыню под подушкой. Так значит все эти шутки Рикки, намёки, поведение эльфа и венок на Ивана Купала… Это всё правда?.. По-настоящему?..       Сбитая столку Шоста на ватных ногах подходит к кровати и медленно садится, прокручивая у себя в голове воспоминания, связанные с Моно: как он всегда глупо улыбался и почёсывал затылок, когда находился в её присутствии, его краснеющие щёки и кончики заострённых ушей, нежные взгляды, которые он всегда смущённо тупил в пол. Шоста вспоминает ту ночь Йоля, когда они вдвоём сидели у камина. Тогда она у него спросила, чем эта ночь стала для него особенной. Эльф лишь ответил, что звёзды светили ярче обычного.       Ложь.       Летом они вместе собирали марьянник. Шоста помнит его глаза, в которых отражался Млечный Путь и огни светлячков, как Моно укрывал её своей мантией от холодного ветра во время внезапной грозы. А как он до этого сиял от радости, когда Шоста разрешила ему пойти вместе с ней за травами…       Ведьма судорожно вздыхает. Всё это время она лишь могла догадываться о чувствах эльфа, но как будто не воспринимала их всерьёз. Как влюбился, так и разлюбит, Моно просто глупый наивный мальчишка, которому она, сама того не осознавая, вскружила голову и пробудила в нём новые чувства… Однако теперь Шоста понимает: Моно не просто влюбился, а полюбил её по-настоящему, всем сердцем – всей своей чистой душой. Но… За что? Почему она ему так сильно запала в душу?       Шоста в беспамятстве и растерянности вновь обнимает себя, растирая ладонями плечи, покрывшиеся мурашками от холода, и вдруг её взгляд падает на тёмный уголок рядом с выходом из чердака. Она замечает кожаные ботинки, неприметно затаившиеся в темноте, лишь носки их мельком были освещены светом луны, и Шоста удивлённо их рассматривает.       – Он что ли их забыл?.. – вслух хриплым шёпотом спрашивает себя ведьма и поворачивается обратно к окну. – А в чём он ушёл?.. Ушёл…       Он ушёл до весны. В далёкие края на обучение, и зимой они не увидятся. Почему-то от этой мысли сердце тоскливо сжимается, и Шоста едва проглатывает поступивший к горлу ком. Не понимая, что с ней происходит, ведьма ложится на кровать и укрывается чуть ли не с головой. Уснуть она не сможет ещё долго.       Так Шоста лежит в тишине в компании луны еще некоторое время, погрузившись в раздумья. Затем дверь в хижину вновь открывается и половицы скрипят под чьими-то босыми ногами. Шоста вздрагивает, переворачивается на спину и приподнимается на локтях – прислушивается, затаив дыхание. Кто-то второпях на цыпочках поднимается по лестнице.       У Шосты будто замирает сердце, когда люк приоткрывается, из мрака высовывается рука, суетливо что-то пытается нащупать, хватает ботинки и скрывается вместе с ними обратно в темноту.       – Моно… – Шоста хочет позвать эльфа, но её обрывает захлопнувшийся люк.       Снова скрипят половицы и скрежещут дверные петли. На миг возникает мысль побежать следом, схватить за руку и серьёзно поговорить, но Шоста не находит моральных сил на это. Что она ему может сказать? Дверь захлопывается, и хижина пустеет, как и часть души Шосты.       На следующее утро Рикки застанет сестру на кухне, сонную, с тёмными кругами под глазами, одиноко смотрящую вдаль ноябрьского холодного дня через студёное окно. Взгляд её будет потерянным. Прямо как в тот роковой день, когда Рэйни похитили инквизиторы…