***

      Пак Юри знала: всё закончится для неё смертью. Она просто не могла представить, что выживет — чёртова астма не давала ей и шанса. Будь то чудовища или нехватка воздуха, что едва просачивался в измученные лёгкие, — Юри была готова ко всему. Но никто ведь не сказал, что пули перечеркнут всё…       Какая жалость. Она даже не успела проститься со стариком Ан Гильсопом. Тот наверняка не упустит случая пожурить её, когда они встретятся… после всего, где бы это ни было.       Но странно — она не почувствовала и капли боли, когда одна… нет, две пули прорвали кожу и вонзились глубоко в плоть, вгрызлись, словно острые шипы. Где-то на краю сознания замедленно пришёл в движение невидимый механизм.       Тик-так, тик-так — «Твоё время вышло, Пак Юри».       И всё же — боли будто бы и нет вовсе. Она иллюзорна, словно сон на грани пробуждения. Так и должно быть? Или это уже первые отзвуки потери связи с реальностью? Юри казалось, что она могла бы продержаться ещё немного… Только бы небеса не позволили Пён Сануку обернуться.       Не смотри на меня.       Она хочет произнести это вслух. Хочет запретить ему оглянуться. Он не должен видеть, как кто-то, кого он всеми силами пытался вырвать из пасти смерти, тихо ускользает прочь. Но дело не только в нём. Юри тоже не вынесет — она рассыплется, если хоть на миг увидит, как боль промелькнёт в его искреннем взгляде. — Иди,— сказала Юри. Нет — приказала. Голос сорвался, огрубевший от кома, болезненно застрявшего в горле, пока она, едва держась, обмякшей тяжестью прижалась к его спине. Она ничего не чувствовала, кроме шероховатой, покрытой мозолями ладони Санука, сжавшей её руку до боли. Оба дрожали — заметно, неумолимо — от того, что не осмеливались озвучить и не хотели показывать друг другу.       Это было жестоко. Холодно. Почти невыносимо. Но всё же они оба знали: их соприкасающиеся кисти — это мимолётная, почти невозможная надежда. На спасение. На жизнь.       Санук молчал. И в этом молчании было больше решимости, чем в тысячах слов. Он просто шёл вперёд — упрямо, будто от этого зависело всё. Юри знала: он держится из последних сил, балансируя на краю, почти теряя сознание, лишь ради неё.       Он не чувствует ноющей боли ран — тех, что она уже не сможет излечить. Асфальт под ногами казался бесконечным, будто они идут не по дороге, а по зыбкому, беспощадному времени.       Как далеко они смогут пройти в таком состоянии? Каждый шаг — тяжёлый, будто цепи судьбы сковывают ступни. А ей всё чудилось: они ступают по тонкому стеклу, готовому треснуть и исчезнуть в пустоте, поглотив их обоих.       А дальше — размытые образы. Пелена темноты медленно застилает взгляд. Каждый вдох — будто по её спине маршируют сотни солдат, туда и обратно, не давая ни секунды покоя. Пак Юри из последних сил цепляется за ускользающую дрему, когда Санук осторожно укладывает её на сиденье машины. Старик в её сознании всё так же, как прежде, занимает место у двери — словно охранять её до последнего остаётся для него самой главной задачей.       Повисла тишина. Тяжёлая, наполненная невысказанным отчаянием и страхом перед грядущим. Юри не знала, с чего начать. Молчание окутывало их словно густое покрывало — слишком плотное, чтобы его разорвать, слишком тяжёлое, чтобы поднять, слишком поверхностное, чтобы проникнуть в глубины души. С сомкнутыми губами она повернула голову, бросив взгляд на мужчину.       Санук потерянно смотрел куда-то перед собой. Лицо его казалось безжизненным. Лишь когда Юри осмелилась заговорить, его глаза встретились с ее взглядом, отяжеленным тенью вины. — Я убила человека, — тихо произнесла она, слова дрожали на её бледных губах. Ей было страшно — словно убив другого, она убила и себя, но в ответ услышала ту же непоколебимую уверенность, что и в первый раз, когда призналась ему. — Всё в порядке. Он уже не был человеком.       Несмотря на усталость его взгляда от всего пережитого, он по-прежнему смотрел на Юри мягко и нежно — так, что сердце её сжималось. Его глаза блестели, будто в любой момент из них прольются слёзы. Санук никогда не плакал, и Юри надеялась, что ради неё он не сделает этого сейчас. Она понимала — он не лжёт. Он говорит правду, в которую верит всем сердцем. — Я боюсь, что это станет моим последним воспоминанием, — прохрипела Юри, задыхаясь от собственных слов. Страх, разочарование и отвращение к себе самой будто рванулись наперегонки, чтобы добить её изнутри. — Не думай об этом, — прозвучал его голос. Коротко. Уверенно. И именно он развеял все сомнения, словно свет, пробившийся сквозь плотную серую мглу. Пак Юри поразилась, с какой легкостью он видит её насквозь. Как этот суровый с виду человек каждый раз чувствует все её наглухо спрятанные чувства?       Может, он прав. Может, ей и правда нужно забыть, что она убила того ублюдка. Научиться хранить в памяти и сердце лишь то, что по-настоящему важно, чтобы только это осталось её последним воспоминанием — перед самым концом. Он прав. Она это знает. И он никогда не согласится с обратным. — Ты тоже… — Юри пытается улыбнуться, но не может. Она надеется, что он не станет вспоминать мрак прожитых дней — только то, что происходит сейчас. Санук тоже заслуживает покоя. Безмятежного, тёплого.       Сил почти не осталось. Тянет в сон. Странно: раньше, в «Грин Хоуме», она не чувствовала такой сонливости. Там она засыпала только, чтобы набраться сил для предстоящего дня, словно она не обычный человек, которому положено отдыхать ночью.       Может, так и выглядит спокойная смерть. Без боли, что прогрызает до костей, что рушит всё светлое.       И вдруг она чувствует касание его руки. Такое тёплое, несмотря на то, как всё вокруг медленно обрастает для неё льдом.       Пён Санук. Этот человек.       Её пальцы едва заметно дрогнули в его ладони. Надеясь, что он всё поймёт, что прочтёт в этом жесте её ответ.       Когда жизнь окончательно покидала её, разум, постепенно погружаясь в вечную тьму, удержал одну последнюю мысль: Я до невозможности счастлива, что именно ты — моё последнее воспоминание…