Глава 43. Лаванда

«На четвёртый день я перестала думать. На пятый — перестала чувствовать. На шестой — захотела умереть. На седьмой — я умерла. Но тело осталось.» — из вырванной страницы дневника Рук.          Удар пришёл внезапно — как вспышка боли, как брешь в самой Завесе. Лёд хлынул в лицо, сорвался по векам, врезался в дыхание. Горло свело, как от драконьего яда, мокрые волосы прилипли к вискам, кандалы на запястьях звякнули с глухим стоном металла, когда тело дёрнулось, не осознав ещё, где оно. Сорочка промокла за мгновение — тонкая ткань прилипла к коже, как саван. Сознание медленно поднималось со дна, но не приносило ничего, кроме холода и тишины. Ни голосов, ни силы, ни ощущения себя. Никакой магии. Ни шороха Тени. Ни дыхания Духа. Ни следа Соласа. Лишь пустота — глубокая, звенящая, безымянная. Глаза сфокусировались и я увидела каменные стены, грязь, плесень и капли, скользящие по цепям. Посмотрев на руки, на кожу, посиневшую от холода и тяжести кандалов, я заметила на железе тусклые, почти погасшие руны. Похоже, именно из-за них не доносился даже шёпот — ни голосов, ни магии. Да, в переулке она уже не отзывалась, но тогда я всё ещё могла обратиться к Соласу. К Тени. Сейчас — нет. Я опять в клетке... Стоило ли оно того, Рук? Догнала Луканиса? Как теперь выбраться отсюда? Мысли прервались, когда чья-то рука грубо рванула меня вверх. Ноги едва держали, и слабость свинцовой тяжестью осела в бёдрах, в животе, в горле. Я пошатнулась, почти падая обратно, но меня удержали, не давая опуститься на холодный и мокрый пол. Кто-то коротко и безразлично хмыкнул, и рывок стал резче. — Давай, шевелись. — бросил голос за спиной. — Не сдохла же?          Мы шли по каменной лестнице узкого проёме без окон. Каждая ступень звенела железом моих цепей, а воздух вокруг меня стоял затхлым, как в гробнице, смрадом. Где-то над нами слышался такой живой и такой чужой звук улицы. Тревизо. Я всё ещё в Тревизо. Я попыталась обернуться, но чья-то ладонь сомкнулась на затылке и резко дёрнула вперёд. Лоб ударился о край арки, ведущей в коридор, и солёная кровь капнула на губы. Дверь в конце коридора распахнулась, и нас залил свет. Я резко зажмурилась от яркого света, после сплошного мрака темницы, но даже сквозь веки я ощутила — это не свет дня. Это закат. Значит, прошли почти сутки. Или больше.          Мы оказались в алтарном зале храма Андрасте. Пространство было высоким, как суд, где нет пощады, и глухим, как исповедь, в которой никто не слушает. По центру возвышалась статуя — огромная, золотая, ослепительная в свете заката, пронзающем окна. Андрасте с короной-ореолом на голове, с пустыми глазами и рукой, прижатой к груди, смотрела сверху вниз, как судья, что давно вынес приговор. Вокруг неё — фигуры святых с курильницами, замерших в вечной молитве. От них тянулось тепло свечей, запах ладана, железа и пыли. Алтарь был усыпан восковыми жертвами, красными, как кровь. Всё внутри напоминало бойню, переодетую в святость. Я замерла, не сразу понимая, зачем меня привели именно сюда. В голове звенела только одна мысль: «бежать». Она была почти звериной, и я попыталась отпрянуть, но рука храмовника метнулась к моей шее и сжалась, как хомут. Я захрипела, задыхаясь, и ловила ртом кислород. — Только попробуй, дрянь, — прошипел он, сжав сильнее. — Я тебе вырву язык, что так мило воркует с одержимым Вороном. Я почувствовала его горячее и мерзкое дыхание на щеке, и меня начало мутить. Меня подвели почти вплотную к основанию алтаря. Храмовник со шрамом стоял у самой статуи, и его голос, когда он заговорил, разорвал воздух тишины, как хлыст. — С добрым утром, Серин, — сказал он, и от звука этого имени меня будто ткнули в живот. — Готова к небольшому и, без сомнения, увлекательному путешествию домой? Круг Магов настоятельно рекомендовал вернуть тебя в башню… но, увы, не сказал, в каком состоянии. Думаю, что путь тебе не понравится. Кто-то сзади накинул на меня чёрный плащ. Капюшон опустился низко, скрыв лицо, а ткань тяжело обвила руки и кандалы. Я сделала шаг назад, но грубые пальцы втиснули в мой рот грязную, пахнущую потом тряпку. Вкус был тошнотворным. Я попыталась дёрнуться, но меня уже прочно держали. Мир сузился до капюшона, духоты, и того, как сильно билось сердце — так громко, что, казалось, его слышал весь храм.          Мы шли по переулкам целую вечность. И если бы я могла говорить, то из моих уст, наверное, сорвалось бы: «Что, не хочется тащить тело эльфийки самим? Или вы просто хотите, чтобы я прочувствовала всю свою беспомощность?». А я её ощущала. Под подошвами храмовников хрустел мусор Тревизо, а в мои ступни впивались мелкие камни, сбивая и без того уставший шаг. Где-то каркали вороны, в чьём-то окне звучала лютня. До рынка, казалось, рукой подать. Но не моей. Ночь падала быстро, как покрывало, укрывая нас всё плотнее. Я не помнила эти улицы, но запах был знаком — порт, влага, вино, вонь гниющих ящиков. Нет. Нет-нет-нет. Корабль? Меня точно не найдут на корабле. Но моё отчаяние не остановило их шагов. Мы вышли к порту, капюшон всё ещё скрывал лицо, но я почувствовала солёный ветер. Он пронёсся по моим плечам, сорвал с ушей капли пота и впился в запястья, словно хотел разрезать кандалы. Но кандалы держались. А я — нет. Меня грубо толкнули в сторону трапа, и я зашаталась, промычав сквозь кляп: «Ещё раз так сделаешь — и я тебе руки вырву!». Храмовники только громко заржали и один из них ткнул меня в бок — не больно, просто чтобы напомнить, кто теперь тут решает. Шаг. Ещё шаг. Скрип дерева, скрежет петель. Запахло плесенью, сырой шерстью и ржавым железом. Меня толкнули вперёд, и я рухнула на деревянные доски корабля — тяжело, плечом вперёд, без возможности сгруппироваться. Я не закричала, в этом не было смысла, просто глухо ударилась о пол, плечом стукнувшись о какой-то брус, и в ответ раздался короткий звон — кандалы на запястьях пристегнули к балке. Шаги удалились, исчезли где-то в темноте, а я так и осталась сидеть на полу. Капюшон закрывал обзор, кляп всё ещё был во рту, а злость застилала глаза, будто могла сжечь всё вокруг. Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, вечность. Я свернулась, насколько позволяли цепи, и прижалась щекой к доскам. Капюшон сполз, и кожа почувствовала, какие они были липкие, но не от крови, нет, а от соли и какого-то масла. Лаванда. С примесью масла для полировки клинков — тонкий, холодный, до боли знакомый запах. Луканис… Сердце сжалось так сильно, что дыхание сбилось с ритма. Добрался ли он до Илларио? Жив ли? Я была благодарна этому запаху. Он давал что-то похожее на покой — хрупкое, мнимое, но достаточное, чтобы не рассыпаться. Нужно было взять себя в руки. Нужно было выбраться. Но как? На корабле и в кандалах? Обшарив взглядом каждый угол, я надеялась найти хоть что-то, что поможет открыть кандалы, но вокруг были только тюки с сеном, сваленная в кучу шерсть, перевязанная верёвками, и бочки с какой-то мутной жидкостью. Всё было бесполезно. Ни щели, ни гвоздя, ни обломка. Кандалы сидели прочно и цепь не поддавалась. Движение корабля и приглушённый голос за дверью помогли мне понять две вещи: Мы отплыли. И я не выберусь сама. Тишина в трюме была густой, как туман, и я слышала только собственное дыхание. И сердце. Оно билось медленно. Слишком медленно. Как будто тоже начинало сдаваться.

*******

         Крыса сидела в углу и шевелила усами, принюхиваясь к чужаку, что оказался в её владениях. Я смотрела на её глазки-бусинки и мечтала превратиться в неё. Убежать в щель, спрятаться за мешком и просто ждать, пока корабль встанет у пристани. Грызун поднялся на лапки, уловив посторонний звук, и резко юркнул за тюк с сеном. Моя щека всё ещё была прижата к деревянному полу и скрип лестницы отозвался под кожей. Я чувствовала каждый шаг, словно они проходили по мне. Ритм был неуверенный, почти ленивый, но от этого было только страшнее. Так ходят не ради долга, а ради удовольствия. Я медленно перевела взгляд в сторону двери и дыхание тут же сбилось. Живот скрутило не только от голода, но и от страха — глубокого, животного, такого, что просыпается в теле раньше, чем в разуме. Храмовник со шрамом спускался по лестнице. В его руке поблёскивала бутылка, и стекло ловило тусклый, грязно-жёлтый свет фонаря над люком. Шрам на щеке казался почти свежим, словно ожог вспыхнул заново от злости. Но это была не только злость. В его взгляде читалось то, чего я не хотела видеть. То, от чего внутри стало по-настоящему холодно. — Живая, — хмыкнул он. — И рот у тебя всё ещё закрыт, значит. Он что-то подкинул, и чёрствый кусок хлеба, ударившись о плечо, отлетел в сторону. Я не двинулась. Даже не повернула головы в сторону хлеба. — Даже такая жалкая дрянь как ты должна есть. Тебя ведь надо доставить живой, — продолжил он лениво. — Хотя… кто потом станет разбираться, что от одержимой осталось по вине храмовника, благородного служителя Церкви, а что сделал демон? Верно? Он подошёл, вытащил кляп изо рта и небрежно кинул куда-то в угол. — Так лучше, правда? Теперь можно и ответить. Я приподнялась с пола, села на колени и сомкнула пересохшие губы. Голос хрипел, но слова сорвались резко — как нож, соскользнувший с кости: — Будь я одержимой, ты бы уже захлёбывался собственными кишками. Он молчал всего секунду, затем отставил бутылку в сторону и шагнул ближе. Плащ соскользнул с моих плеч, и его руки рванули халат по спине вместе с тонкой ночнушкой. В следующий миг я услышала, как вытягивается плеть. Тихий, едва слышный звук, но он пронзил меня сильнее, чем горн, звучавший на стенах Вейсхаупта. Ещё до первого удара я знала: будет больно. — Тогда тебе очень не повезло, — прошептал он, склоняясь ближе. — Значит, я не захлебнусь в собственных кишках. Но вот ты… Плеть взметнулась. — Ты захлебнёшься в своём крике. Хлёсткий звук разорвал воздух и спина вспыхнула огнём. Второй удар прошёлся ниже, третий попал прямо в старый рубец на плече. Я стиснула зубы, чтобы не застонать и не закричать. Ни единого звука не вырвалось из меня, только дыхание, сбившееся в рваный шёпот, и пульсация в ушах, как ритуальные барабаны долийцев. Он ушёл, не дождавшись от меня крика. Просто развернулся и снова растворился в тени. Я осталась сидеть на коленях, руки сжимали край ночнушки, язык прошёлся по пересохшим губам и ощутил солёную влагу. Только тогда я поняла, что слёзы всё это время стекали по лицу. Кинув взгляд на чёрствый хлеб, который всё равно не смогла бы проглотить, я тяжело выдохнула и опустила голову к закованным в кандалы рукам.

*******

         Колени мои затекли и ныла каждая мышца, но я не сдвинулась с места. Спина горела, дыхание стало поверхностным, почти неслышным. Голова опущена, взгляд упирался в доски, а мысли — в пустоту. Такое молчание легко принимается за спокойствие, но это было не так. Пустота в голове начала заполняться — медленно, как трюм водой. Не звуками, не голосами, не магией. Мыслью. Во что превратился этот мир? Может… Солас был прав? Может, маги действительно не принадлежат этому миру? Может, им лучше уйти в Тень? Может, мир не заслуживает шанса? Мысль пронеслась, как стрела и я осеклась. Это уже не голос Соласа. Это — голос Эльгарнана. Храмовники — не все такие. Маги — не все святые. Серин цеплялась за этот мир, даже когда он вырывал у неё голос. Она верила, несмотря ни на что. И я… я знаю, ради кого живу. Команда. Варрик. Лина. Алистер. Леди Инквизитор. Луканис… И словно сам мир решил проверить мою уверенность в своём выборе — верить в него, несмотря ни на что. Шаги вновь прошли по моей спине, и я подняла голову, глядя, как моя дичь и палач в одном лице шатался, будто лестница под ногами качалась, а сам он плыл вместе с миром по пьяной, кривой оси. В одной руке была новая бутылка, пахнущая кислым вином, другой он смахнул тряпьё с тюка сена — того самого, на который накануне отлетел хлеб, — и хрипло выдохнул: — Ну что, Се-ри-н, сегодня ты выбираешь. Плеть… или я. Я не ответила, только сжала кулак, пряча дрожь в звоне цепей, всё ещё стягивавших запястья. Он подошёл ближе, и запах его пота, вина и гнили, наполнил собой всё пространство — густо, как смрад из бочки с мертвечиной. — Плеть или я, — повторил он. — Сама решай, кто тебе милее. — Плеть, — выдохнула я осипшим, почти безжизненным, голосом. Он засмеялся. Низко, с хрипом, в котором слышалась пьяная радость — та, что приходит, когда веришь, что победил. — Как скажешь. Доски под коленями казались живыми — они скрипели под каждым шагом, откликались на любое движение, словно сами запоминали боль, которая сейчас последует. Он двигался неспешно, с ленивой размеренностью палача, которому некуда спешить. Плеть в его руке пела, вытягиваясь с наслаждением. Он дышал тяжело, с затяжкой — как будто смаковал предвкушение. Я внутренне сжалась, думая, что само ожидание должно быть страшнее, чем удары. И не собиралась дарить ему ни единого своего крика. Первый удар вырвал из меня воздух. Второй — пришёлся в то же место и я почувствовала, как кровь становится горячей на коже. Третий — ниже, ближе к пояснице. Он смеялся, а я всё ещё держалась. Всё ещё дышала. На четвёртом я тихо вскрикнула. На пятом — зажмурилась и уже не могла дышать ровно. На шестом — пальцы вцепились в цепь, как в перила над обрывом. Чтобы не упасть. Чтобы остаться. На седьмом слёзы стекали по щекам. На восьмом — видела только тени под веками. На девятом — зубы врезались в губу, и вкус соли стал медным. На десятом он молча рванул меня на ноги и повернул к свету, словно рассматривая своё творение. Ноги подкашивались, мысли путались, цепь дрожала в моих руках. Я надеялась, что ему хватило., что он отомстил. Что он уйдёт. Но он не ушёл. — Тебе разве не больно? — прошипел храмовник. — Сейчас будет. Резкий толчок — и я рухнула грудью вперёд, но он тут же пнул меня в бок, перевернув на спину. Рукоятка плети оказалась между зубов, как будто она могла заглушить мои крики. Но криков не было. Меня не было. Я даже не поняла, в какой момент он задрал ночную рубашку, когда вцепился в мои бёдра, когда вошёл. Только доски подо мной — грубые, холодные, с занозами, что врезались в спину, в лопатки, в бедро. Только тяжёлое, отвратительное дыхание над моим лицом. Только толчки, от которых я задыхалась. Он ушёл. Или уснул рядом. Я не знала. Тело моё не принадлежало мне, цепи звенели от едва заметных подёргиваний, как будто во сне. Я лежала, раскинувшись на досках, и чувствовала, как всё внутри уходит в землю. Не в Тень — туда я больше не могла попасть, а просто — в никуда. И вдруг… в воздухе вспыхнул запах. Лаванда… И я закричала сквозь рукоятку плети, до хрипоты в лёгких и горле, до боли в висках, так что грудь приподнялась вверх и вновь опустилась вниз. Это был не крик страха, не крик боли — это был звериный, пустой вопль того, кто больше не может дышать молча. Мир сузился до крови на губах, звона цепей и лавандового запаха, который бил в голову сильнее, чем удары. Он был неуместным, чистым, словно издевательски чужим в этом трюме, и пах тем, кто не мог быть рядом. Его нельзя было выносить. Он был напоминанием о том, как было… и как больше не будет. Очередное касание кровавой спины о доски заставило зажмуриться от боли, и тогда… наступило освобождение. Я отключилась.

*******

         Свет не разбудил меня, он просто медленно полз по доскам, пока не коснулся запястья. Он не грел меня. Вряд ли меня вообще ещё что-то могло согреть в этой жизни. Я не знала, был ли это свет от рассвета или день стоял в зените. Не знала, ушёл ли храмовник. Не знала, жива ли. И, наверное, не была уверена, что хочу это знать. Тело лежало странно: одна нога подогнута, другая вытянута, локоть вывернут, а щека прилипла к доске. Казалось, если я двинусь, то каждая кость в моём теле сломается. Или всё исчезнет. Или всё вернётся. Цепь натягивалась при малейшем вдохе. Она звенела так тихо, что этот звук казался частью сна — того, в котором меня уже не было. Не было ни голода, ни боли, только липкость между бёдер, затёкшие пальцы и ужас в мышцах, который больше не пугал, а просто был. Я не моргала. Просто смотрела в обшивку корабля и слушала, как медленно капает вода из трещины под потолком, прямо на край сена. Кап. Кап. Кап. И всё, что было мной, медленно растекалось, просачивалось сквозь кожу, через кости — в темноту, где не существовало ни Тени, ни времени. Только утро, которое ничем не отличалось от ночи.          На второй день, если это был второй, я перестала отслеживать шаги. Они стали одинаковыми: глухие, тяжёлые, скрипучие. Одни несли с собой вонь вина и смех, который въелся в память и поселился в черепе, словно паразит. Другие — воду, настойку для ран и чистую ткань. Но звук… он был один и тот же. Плевать, кто войдёт. Плевать, кто ударит. Плевать, кто приложит тряпку к спине. Один храмовник держал меня за волосы, другой — за запястье, чтобы я не задушила себя цепью. Один шептал «эльфийская дрянь», другой — «потерпи, милая». Один говорил, что я ничтожество, другой — что «ещё немного, и всё заживёт». Слова сливались, голоса путались, и я больше не знала, кто из них передо мной. Просто смотрела мимо и молчала. Даже слёзы уже не лились, как будто и они высохли вместе с голосом. Кандалы царапали кожу на запястьях — ровно в том месте, где когда-то были браслеты. Я пыталась вспомнить, как выглядела моя рука до цепей. Не получилось. Когда в очередной раз кто-то вошёл, я не повернула голову. Только запах подсказал, что это не он. Другой. Без вина, без гнили, без смрада его пота на моей коже. Он присел на корточки, осторожно коснулся моей щеки и что-то сказал. Голос был хриплым, уставшим, но не злым. Я не ответила и не отдёрнулась, просто закрыла глаза, позволив себе впервые за всё это время впустить внутрь отголоски чужого тепла. Не потому что верила ему. Не потому что верила в себя. А потому что больше не могла выносить мысль, что в этом мире не осталось даже капли надежды.          Во второй раз он пришёл с едой, чашей с водой, новой чистой тканью и очередной настойкой. Сев рядом, он не произнёс ни слова, и начал менять повязку на моей спине. Руки у него были грубые, все в ссадинах и мозолях — руки не лекаря, но человека, который делал это не в первый раз. — Если не обработать, будет хуже, — пробормотал он, когда я невольно поморщилась. — Раны могут и затянуться… но потом начнёт гноиться. А это — хуже. Я молчала. Он, похоже, этого и ждал, и больше ничего не сказал, только выжал ткань, поставил рядом миску с рагу, чашу с водой, и ушёл, не оглянувшись. Когда доски от его шагов перестали скрипеть, я впервые за эти дни почувствовала, как что-то шевельнулось внутри. Это была не боль и не страх. Это было отвращение. К себе. Потому что часть меня — крошечная, ничтожная, почти невидимая, жаждала, чтобы он вернулся.          На следующий день он снова пришёл. Принёс ту же чашу с водой, хлеб, немного тушёного мяса и какую-то баночку. Запах ударил в нос мгновенно, такой мягкий и травяной, что я не сразу поняла и не сразу вспомнила. Лишь когда он открыл крышку и ткнул пальцем в вязкое фиолетово-серебристую массу, словно это было обыденным делом, мои зрачки сузились. Лаванда… Запах вспыхнул, как ожог от плети. Горло перехватило спазмом, а тело дёрнулось. — Не бойся, это для заживления, — сказал он негромко, обмакнув пальцы. Но я уже не слышала его. Он снова здесь. Всё снова. Рубашка. Плеть. Доски под спиной. Рукоятка между зубов. Крики. Кровь. Лаванда. Руки сжались в кулаки, дыхание сбилось, а я зашлась в беззвучной судороге, не успев даже вскрикнуть. Пальцы царапали пол, тело выгнулось, как в приступе. Рот открылся, но звука не было. Только глухой, сиплый выдох, что больше напоминал вой, чем голос. Он отдёрнул руки, мазь выскользнула из пальцев и упала на доски. — Всё хорошо, слышишь? Я только обработаю спину! Всё хорошо. — его голос доносился близко и мягко, но он не дотрагивался до меня. Я зажмурилась. Лаванда горела в носу. Хотелось вырвать этот запах из мира, из себя, из памяти. Хотелось выдрать себе кожу с плеч. Хотелось… Дыхание рванулось и, наконец, прорвалось в хриплый, срывающийся вскрик и я отползла в угол. Так далеко, как позволяли цепи. Прижалась к стенке и сжалась, затаилась, как крыса. Он не подошёл, только сел у лестницы и молча ждал. Запах выветривался медленно. Очень медленно. Когда всё стихло, я лежала, свернувшись калачиком, и смотрела в пустоту. Храмовник глухо выдохнул и сказал: — Я больше не принесу её. Обойдёмся без неё. И ушёл.          Чаша с водой и миска с тушёным мясом стояли там же, на расстоянии вытянутой руки. Но я не протянула руку. Просто смотрела. Сколько прошло времени я не знала. Свет у люка менялся, качка укачивала, и я снова терялась. Порой казалось, что я снова в прошлом, порой — в Тени, но чаще всего — нигде. Я боялась есть их еду. Вдруг она отравлена? Последний раз я пила и ела ещё на Маяке и живот сводило от голода. Поэтому мои пальцы всё же потянулись к куску хлеба и миске с мясом. Я поднесла хлеб к губам, но не откусила. Долгое время просто держала, чувствуя, как ломоть впитывает солёную влагу с моего лица. — Если я съем это, — прошептала я в темноту, — значит, я жива. Значит, он не забрал меня до конца. Молчание не ответило. — А если я не съем… значит, он всё ещё здесь. Во мне. Пальцы дрожали, а губы пересохли. Я положила хлеб на колени, затем — снова взяла. Снова положила. Снова взяла. И откусила. Жевать было больно, глотать — ещё больнее. Слёзы катились по щекам, но не из-за вкуса еды, а от чувства. Словно каждое движение челюсти прожёвывало не только хлеб, но и боль. И память. И страх. Я доела весь кусок, потом взяла ложку и приступила к мясу, а потом отпила воду маленькими глотками. И только когда всё было съедено, опустила чашу на пол. Рука осторожно тронула цепь на запястье. Надо думать как выбраться отсюда. Если и был шанс, то только на суше. В море — шансов почти не было. Надо разобраться с кандалами. Хотя бы с теми, что на ногах.          Сон пришёл не сразу, но в ту ночь он был тише. Без запахов, без образов, без крика. И впервые с тех пор, как меня сломали, он не вернулся. Однако он вернулся через два дня, пошатываясь, словно доски под ногами плыли вместе с ним. В руках ничего не было, но на поясе я заметила связку ключей. Решение мелькнуло быстрее, чем боль от его принятия. Я должна выдержать и достать эти ключи. Должна его вырубить, когда он будет надо мной. Бутылку, оставленную им в первую ночь, я спрятала у балки, к которой крепилась цепь. На случай, если всё решится ударом. Мне стоило лишь протянуть руку к ней в самый нужный момент. Но когда его запах заполнил каждый мой вдох, каждую клеточку моего тела, меня чуть не вырвало, руки затряслись и я не была уже уверена, что смогу исполнить то, что задумала. Цепь дрожала под стать моим рукам, выдавая мой страх. Я уже ожидала очередного его: "Плеть или я?", но он ничего не сказал, просто плюхнулся на тюк рядом с моей цепью, опёрся лбом о стену и уснул. Я затаила дыхание. Сердце грохотало в грудной клетке, словно хотело вырваться наружу. Казалось, его слышали даже те, кто наверху. Всё моё тело, всё моё сознание сжалось до одного желания — достать ключ. Но нельзя было ошибиться, нельзя было задеть цепь, нельзя было дышать громко. Опустив руки на деревянные доски, я подобралась к нему так тихо, как крыса, которая сидела в углу и наблюдала за мной. Каждый сантиметр давался с болью, но я не отрывала взгляда от цели. Раз — вдох. Два — потянулась рукой до его пояса. Три — замерла, когда он всхрапнул. Цепь звякнула, дёрнув кольцо в полу, и всё замерло. Я тоже. Не дышала. Даже кровь будто застыла в теле и только звенела в ушах, как барабан. Рука дотянулась, пальцы соскальзывали, потом вновь ловили кольцо с ключами. Наконец, мне удалось схватить их и аккуратно снять с его пояса. Я перебирала один ключ за другим, сравнивая с сердцевиной в кандалах на ногах. Один, другой, третий. И, наконец, на седьмом — он подошёл. Я вытянула его из кольца, сжала в кулаке, и в этот момент услышала шаги. Быстро вернув связку на пояс храмовника, я отползла обратно к балке и глянула на её основание и на свои руки. Мне нужны были три ключа... Храмовник, который помогал мне с ранами, появился на лестнице. Он посмотрел на меня, потом — на пьяного храмовника, и вдруг… выдохнул. Словно удерживал этот выдох всё время, пока спускался. — Давай я его уведу? — сказал он тихо, понижая голос, чтобы не разбудить своего товарища. — Я надеялся, что и сегодня он не сможет дойти до тебя. — Это благодаря тебе он… вчера не пришёл? — выдохнула я так тихо, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины своего тела. — Скорее благодаря изрядному количеству выпивки, которую я ему подливал. — устало усмехнулся он. Я опустила голову, волосы упали вперёд, скрыв лицо. — Спасибо, — прошептала я. Он молча кивнул и поднял храмовника под руки. Тот что-то забормотал, застонал, но пошёл — вяло, как кукла с обвисшими нитями. И они ушли. А я осталась. С дыханием, что наконец стало моим и с мыслью: Я смогу.

*******

         Сквозь сон до меня донёсся глухой удар — корабль причалил. Шаги то поднимались по трапу, то спускались обратно, перемежаясь голосами, криками, командами. Всё внутри меня сжалось — приближался момент, ради которого я дышала. Цепь отстегнут сразу, чтобы вытащить меня из трюма. Мне оставалось только дождаться, когда они потеряют бдительность и освободить свои ноги. Ключ подходил лишь к кандалам на ногах. Ко мне спустился храмовник, который залечивал раны, отстегнул цепь, накинул на меня плащ, закрывая голову и вывел наверх. Свежий воздух ударил в лёгкие, как что-то нереальное и чужое. Я успела забыть, что мир вообще существует за пределами трюма. Ноги двигались неохотно, каждая — словно отдельно от тела. Всё болело. Спину жгло, даже несмотря на то, что кровь уже не текла — сказывались настойки и грубая, но аккуратная забота моего неожиданного спасителя. Когда меня вывели на сушу, я не сразу поняла, где мы. Свет бил в глаза, запахи смешивались в тошнотворный ком: соль, рыба, гарь. По длительности пути можно было предположить, что мы в Орлее… или в Ферелдене. Но точно — я не знала. — Может, снимем кандалы? Верёвки надёжно её удержат, — отозвался рядом знакомый голос храмовника. Он осторожно держал меня под локоть, почти бережно, помогая идти. — И чтобы она сбежала? — хрипло отозвался другой и внутри меня всё сжалось. — С меня хватит этих игр в догонялки. Если бы они решили заменить кандалы на верёвки — мой побег закончился бы ещё до его начала. Ключ был, но ножа, чтобы перерезать верёвки — нет. И, впервые с того самого дня, я ощутила к нему благодарность. За то, что он оказался упрямым ублюдком и не доверял даже верёвкам. — Бунт в эльфинаже… в Денериме… — донёсся чей-то голос рядом, вперемешку с запахом рыбы, гнили и мокрых досок. Слово «Денерим» ударило сильнее, чем отвращение к слову «эльфинаж». Ферелден. Меня привезли в Ферелден. Я опустила взгляд, руки дрожали, кожа изрезана, ногти обломаны, в запястья въелись следы оков, будто клеймо. И вдруг внутри родилась мысль — тихая, злая, точная, как лезвие. Я не позволю им дотащить меня живой. Меня дотащили до повозки, ноги цеплялись за мостовую, подкашивались на каждом шаге, и только цепкая рука храмовника под локтем не позволяла мне упасть. Повозка стояла у переулка, запряжённая двумя лошадьми. Внутри были мешки с мукой, тюки шерсти, сено, ящики с едой и бутылками, звенящими при каждом шаге. Меня усадили между грузом, спиной к колесу, и тщательно проверили кандалы, словно я могла взлететь, даже не вставая. Двое храмовников заняли переднее сиденье и взялись за вожжи, а ублюдок встал рядом, облокотившись на край повозки и не сводил с меня взгляда. Двое других остались на лошадях, словно сопровождение для важного груза. Один из них, с крепкими плечами и сверкающим нагрудником, вскоре развернул коня и ускакал вперёд — передать, что «одержимую доставляют». Прежде чем тронуться в путь, храмовник с ожогом потянулся к своему поясу. — Пей. До Круга — три дня. И без воды ты долго не протянешь. — сказал он, протягивая бурдюк. Говорил он спокойно, почти лениво, но в его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжалось. Слишком внимательный взгляд и слишком довольный. Как будто он знал, что я сделаю — и ждал этого. Я взяла бурдюк с покорной неторопливостью, приставила к губам, чуть наклонила и отпила, позволив жидкости скользнуть в рот. Горло сделало едва заметное движение, словно глоток действительно был. Храмовник ухмыльнулся: — Вот и умница. Он забрался на свободную лошадь и поскакал вперёд. Как только повозка дёрнулась вслед за ним, а колёса заскрипели по булыжникам городской дороги, я резко повернулась в сторону и выплюнула всё в сено. Рядом шевельнулся тюк шерсти, загремели бутылки в ящике, и от того места, куда я сплюнула жидкость, повеяло сладковатым запахом — знакомым, липким, почти уютным. Почти. Так пахла настойка Дориана. Та самая, что он дал мне в одну из ночей, когда я не могла уснуть. Возможно, там и правда было снотворное. Или яд. Или просто вода. Но даже плевок в сено не спасал меня. Я знала — за те несколько минут, пока жидкость оставалась во рту, её хватило, чтобы снотворное успело впитаться в слизистую. Засну я не на всю ночь, но на пару часов точно. А этого уже было достаточно, чтобы упустить шанс. И я также знала, что если не засну сейчас — он даст мне выпить снова. Но если я притворюсь — есть шанс, что позже они не станут так внимательно следить за мной. Поэтому, когда храмовник обернулся в мою сторону, я уже лежала лицом в сене, позволяя телу дрогнуть, дыханию — сбиться, а разуму — начать проваливаться. Границы между сном и явью стёрлись быстро. Иногда я проваливалась в дрему, и в ушах оставался только стук колёс, иногда — возвращалась, и увидела, как мы миновали ворота города, как одна из лошадей фыркает, отстаёт, но затем снова догоняет. Храмовники болтали между собой, не замечая, как я крепче сжимаю в кулаке ключ, как ловлю взглядом лес, что медленно надвигается с обочины. Кроны всё гуще, тени всё плотнее… укрытие всё ближе. Закат растаял за листвой, уступая место новолунию. Лес заволокло тьмой, и тени вытягивались вдоль дороги, качаясь, будто сами тянулись ко мне — молча, терпеливо, как к давно обещанной. Я почти растворилась в этих тенях, когда вдруг раздался хриплый голос: — Было бы проще добраться до Круга по Имперскому тракту, а не тащить эльфийку через лес Бресилиан. Всё внутри меня оцепенело, спина вспыхнула болью, словно кнут снова рассёк кожу, а бёдра сжались — как тогда, когда он… Тело вспомнило раньше, чем я успела понять. Лес Бресилиан? Роща... Я должна добраться до неё. Она меня скроет от них. — Разве порождения тьмы не захватили Редклиф? И озеро Каленхад, говорят, в скверне? — отозвался голос помоложе. — Из Редклифа их выбили, — хмыкнул храмовник. — Но озеро всё ещё в скверне. Потому Первый Чародей, рыцарь-командор и новая Верховная Жрица — Аурелия Вторая, ждут нас в Гварене. — Главное, чтобы на пути не нарваться на оборотней или долийцев. Столько людей ради одной меня? Где Лелиана? — …Мы могли бы остановиться у развилки, — неуверенно предложил молодой. — Там родник, и место открытое. Удобно следить за подходом. — Открытое — значит уязвимое. Лучше в лес, к старой охотничьей стоянке. Там по утру туман — нас не заметят, — хрипло бросил он, и в голосе звенело раздражение. — И надо влить ей ещё снотворного, — продолжил он с ленцой. — А то, глядишь, её дурную башку снова посетит мысль бежать. Даже несмотря на то, что она отрезана от магии. Конечно, у нас есть её кровь — выследить легко, как зверя по следу. Но я не хочу снова прочёсывать лес. В прошлый раз мы уже подумали, что она сдохла. — он хмыкнул, и в голосе засквозила обида. — Но и теперь у меня есть отравленный меч. И не только он, — добавил ублюдок тише и грязнее, словно смакуя. И заржал. Сально, низко, как будто уже представлял, как и чем будет меня «наказывать». Бежать надо сейчас. Пока мы не остановились на привал, пока ключ у меня и пока в ногах ещё есть хоть капля силы. И пока он не подошёл ко мне.          Колёса повозки скрипнули, подскакивая на ухабе, и в тот самый миг я поняла — сейчас. Лес был рядом, тень деревьев легла на дорогу, воздух потяжелел от влаги и хвои. Я опустила взгляд, нащупала край кандалов на ногах, медленно, почти незаметно, разжала руку с ключом и, затаив дыхание, начала отпирать. Замок щёлкнул так тихо, что сердце стучало громче. Я накинула плащ на тюк, создав из себя иллюзию, и перекатилась ближе к краю. Прыжок. Сено хрустнуло подо мной, и земля ударила в колени. Я не оглянулась, сорвалась с места, будто всё моё тело было одним пульсом. Ноги разрывали воздух, остатки ночнушки цеплялись за сучья, кровь стучала в висках. Я не знала, кричу ли я или кто-то другой, как и не знала, слышу ли чьи-то шаги за спиной, или это собственный страх так гремит в ушах. Мир качался, будто я всё ещё была в трюме. Сзади раздалось истошное ржание лошади, словно и она сама почувствовала панический рывок, а за ним — крик: — Она сбежала! Звук стали, вырываемой из ножен, прозвучал, как приговор. Меня уже искали. Меня уже преследовали. Я споткнулась о корень, упала, разбила колено, но сразу встала, словно сама земля была моим врагом. Лес жил — под ногами шуршали листья, между деревьями мерцали огоньки, возможно — факелы. Я не понимала и просто неслась, как дикая, как одержимая, как зверь, которому больше нечего терять. — Рук, стой! — голос резанул так, словно он был внутри меня. Я рухнула к ближайшему стволу, спиной к коре, как будто дерево могло меня защитить. Спина зашипела от боли — кора врезалась в незажившие раны. Паника накрыла меня, как посмертный саван, сердце колотилось, губы дрожали и шепот сорвался с губ: — Нет… нет… вы не возьмёте меня живой! Нет! Руки метались по земле, как у слепой. Хоть что-нибудь — палку, камень, осколок. Убить — его, себя, всех. Тело дёргалось, страх уже не гнал — он сковал, распластал, вселился в каждую жилу. Шаги. Слишком близко. Кто-то остановился рядом. Я зажала рот, но дышала всё равно слишком громко. Кто-то опустился на корточки рядом. И запах… он ударил, как пощечина. Лаванда… — Нет! — вырвался из меня пронзительный и истошный крик. Я вцепилась в волосы, раскачиваясь взад-вперёд, как будто так могла согнать голос, запах, воспоминания. — Кнут! КНУТ! Я ВЫБИРАЮ КНУТ! ТОЛЬКО НЕ ТЫ! Мир взорвался звуками — топотом, криками, лязгом стали. Всё смешалось, и в этом хаосе я уловила: — Создатель… что они с ней сделали… Где-то сбоку раздался второй голос, окрашенный тревогой: — Я не уверен, что она дойдёт до лошади. И не уверен, что переживёт дорогу до порта. — Дориан, — откликнулся третий голос, — погрузи её в небытие. Что-то коснулось моего лба, как прохладная вода. Сил больше не осталось. Сознание уходило, но последняя мысль выжгла себя в разуме, как шрам: Где… роща?.. Если бы… добраться… я бы спаслась.