Глава 55. Ненасытная Пустота

«Пустота пьёт не только кровь. Она вылизывает каждое моё «хочу» и осушает каждое «так нельзя» до дна, пока я уже не знаю, это я тянусь к чужому горлу и губам или она, руками моего тела, кормит саму себя». — Рук после ночи в Тирашанском лесу, в разговоре с Зевраном.          Моя мама всегда говорила, что Фен’Харел заберёт меня у неё. Бывали вечера, когда мы сидели у открытого окна, впуская в дом дыхание арлатанского леса. В камине тихо трещал огонь, внизу, в темноте, перекликались цикады, а на столе остывал очередной кулинарный шедевр мамы, пока мы ждали отца. Этот вечер не обещал стать исключением. Моя нога едва заметно подёргивалась от предвкушения того момента, когда родители наконец лягут спать, а я смогу сбежать в сад при имении Соласа. И даже то, что я развалилась в отцовском кресле и вроде бы спокойно смотрела перед собой — на подозрительного ворона на дереве, — не обмануло мать. Она стояла за моей спиной и в который раз пыталась заплести мои чёрные волосы во что-то, хотя бы отдалённо напоминающее сложную косу. Но, как и я, мои волосы всегда жаждали быть свободными. Они упрямо выскальзывали из её пальцев, снова и снова рассыпаясь по плечам, и мама в конце концов вздохнула, поцеловала меня в висок и небрежно бросила: — Emm’asha, если ты думаешь, что мы не слышим, как ты выбираешься из дома через окно… — она резко подалась вперёд и кончиками пальцев прижала мою дёргающуюся ногу, — …то отец просил передать, чтобы ты поработала над своей скрытностью и мягкостью шага. — Mamae… — я дёрнулась под её пальцами, пытаясь обернуться, но она лишь потянула мою голову обратно, не выпуская прядь. — Ладно, я постараюсь не ходить так же громко, как ты. В ответ я получила лёгкий шлепок по плечу и, тихо фыркнув, скинула ногу с ноги и поставила ступню на пол. Теперь, вместо того чтобы дёргать ею в воздухе, я отбивала ритм по деревянному полу. — И надень что-то удобное, а не… это, — мягко сказала она, ещё раз проводя по моим волосам гребнем. Я опустила взгляд на своё изумрудное льняное платье и поджала губы. Ткань красиво ложилась мягкими складками — идеально для города, приёмов и разговоров о великих подвигах тех, кто никогда не спускается в туннели к сердцу Титана. И надела я его лишь для того, чтобы не вызывать у мамы подозрения. Однако, кажется, у меня это не получилось. Что-то похожее я надевала на ритуал прощания с Сарелом. Обычно уходящие элван погружались в утенеру: родственники навещали старшего, ухаживали за телом, шептали заклинания, цепляясь за крошечный шанс, что тот однажды очнётся из долгого сна. В самых отчаянных случаях путь родственников заканчивался не у ложа спящего, а под домом какого-нибудь знахаря, который умел — или уверял, что умеет — переместить сознание старшего элвана в тело младенца. Душу младенца забирал Фалон’Дин по ту сторону Тени, освобождая сосуд, а старший элван возвращался в мир живых. И именно благодаря Диртамену эти знахари вообще узнали о таком отвратительном ритуале. В нашем случае тела Сарела не было. Не было о ком заботиться и на чьё возвращение надеяться. Его поглотили горы. Нам с родителями осталось только одно: взрастить в лесу дубовое дерево в его честь и просить Диртамена и Фалон’Дина провести Сарела по тихим тропам Тени — так, чтобы он не оступился во мраке и вороны Диртамена, Страх и Обман, не сбили его с пути. — Это подходит для города, — вслух повторила мама мою собственную мысль, отрывая меня от размышлений и заодно от жевания собственной губы. — А не для того, чтобы среди ночи встречаться с… Она осеклась, и я почти чувствовала, как её пальцы на миг замирают у меня на затылке. — …одним духом, — договорила она уже тише, куда явственнее выражая своё неодобрение. — Тем более с тем, кого называют Фен’Харелом… — Ты только что сказала, чтобы я выбрала что-то подходящее… — пробубнила я. — А теперь называешь Соласа грязным прозвищем Эльгарнана, явно не одобряя того, чтобы я к нему шла. — Я чувствую, как он забирает тебя у нас… — прошептала она. Я закатила глаза, явно выражая неодобрение, хоть она этого и не увидела бы. — Он не забирает меня, mamae, — устало выдохнула я. — Я сама к нему хожу. — Вот это как раз и пугает сильнее всего, — отрезала она. — Ты отворачиваешься от тех, кто пытается жить, а не тянется умереть на поле боя. Гребень мягко прошёлся по волосам ещё раз, и я уже знала, чьё имя прозвучит следующим. — Анарис заходил днём, — как бы между прочим сказала она. — Спрашивал о тебе. Вежливый, воспитанный, хороший элван. Не размышляет как дух, не пытается быть богом, не… — она чуть сильнее дёрнула прядь, подбирая слово, — не смотрит на тебя так, словно ты ему нужна только ради его замыслов. Он тебя защитит. Почему не он, Рук? — Потому что он меня пугает, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела прикусить язык. Пальцы мамы на миг замерли у меня на затылке. — Даже Фалон’Дин так не пугает, как он, — добавила я тише. — Я всё ещё не понимаю, почему меня вообще забрали от Диртамена и отдали ему. Если уж мне нельзя остаться у Диртамена… — я сжала подлокотник кресла, — то я сама буду выбирать, у кого останусь. И вообще-то Анарис тоже дух, который обрёл тело! Ты это знаешь. Ты же слышала, что он сделал со своими жрецами, mamae. — Он сделал то, что должен был сделать, — холодно проговорила она, и её пальцы на миг сжались в моих волосах так, что стало больно, а потом тут же ослабли. — Его жрецы знали, кому служат. Не хочешь такой судьбы — не клянись богам в вечной верности. Она чуть потянула мою голову назад, возвращая взгляд вперёд, к окну, а не к собственным коленям. — У тебя уже нет роскоши выбирать между «хорошими» и «плохими», emm’asha. Есть те, кто может тебя прикрыть, и те, кто может тебя использовать. Анарис хотя бы честен в своём безумии. Солас — нет. — Что он вам пообещал… — пробурчала я, глядя на ворона, который взлетел с дерева и чёрной кляксой унёсся в сторону гор. Мама тихо вздохнула, отпуская мои волосы, и мягко коснулась губами моего затылка. — Я уже потеряла сына из-за их войн. Не хочу потерять и тебя, Рук, — прошептала она. — Если выбирать между Анарисом и Соласом… я выберу того, кто хотя бы стоит рядом с тобой, а не смотрит на тебя, как на нож. Я стиснула пальцы на подоле платья, чувствуя, как под ногами будто снова качается земля у гор Охотничьего Рога. — Если бы не Солас, нас бы уже не было, — выдохнула я. — Ни тебя, ни отца, ни… Имя брата так и не вырвалось из моего рта. Вина за его гибель всё ещё сидела под кожей, как заноза. Я должна была быть быстрее. Добраться до туннелей раньше них, остановить Сарела или пойти вместе с ними. Пусть моя магия была нестабильной, но она всё равно была сильнее. Я бы его спасла. — Рук… — мягко произнесла мама, кладя руку мне на плечо, и по тону я поняла, что она точно знала, о чём я думаю. Но стоило входной двери мягко скрипнуть, впустив в дом ещё больше ночного воздуха и запах влажного леса, как мамины пальцы тут же убрались с моего плеча, а я обернулась к вернувшемуся с охоты отцу. Я узнала его по тяжёлому шагу, едва слышному звону подвесок на луке и свежему запаху крови. — О чём это вы спорите на этот раз? — раздалось с порога. — Ваши голоса слышно даже в саду, словно Рук решила поспорить с самими богами. — С нами, — поправила мама, отпуская мою косу, и провела ладонью по моей щеке, нахмурившись на чистый лоб, где должен был быть валласлин. — Она опять планирует сбежать к Соласу. Не хочет обучаться у Анариса, а выбрала себе гордеца. Я резко обернулась на неё, а затем вернула взгляд на отца. Тот стоял в дверях, заполняя собой проём, с тем вечным отсутствием возраста, когда по лицу не поймёшь, сколько именно веков он уже ходит по этим лесам. Высокий, широкоплечий, в мягкой кожаной броне охотника, надетой поверх льняной рубашки. На плече у него висела туша оленя, перекинутая так легко, будто это был всего лишь свёрнутый плащ, за спиной — лук с колчаном стрел, а на поясе поблёскивал нож, ещё влажный от свежей крови. Тёмные волосы были стянуты на затылке ремешком, несколько прядей выбились и прилипли к лбу. В линиях скул и подбородка упрямо угадывалась я: тот же прямой нос, тот же чуть насмешливый прищур, которым он одарил сначала мать, потом — меня. Только в его глазах, тёмных и внимательных, уже поселилась та усталость, о которой бессмертные предпочитали не говорить вслух. — С гордецом легче, чем с Эльгарнаном, — наконец произнёс он, чуть поворачиваясь к матери и поправляя тушу на плече поудобнее. — По крайней мере, гордецу можно врезать по носу. Я вскочила, не дослушав, и побежала к нему. Тушка оленя соскользнула с его плеча и с глухим шлепком рухнула на пол, когда я врезалась отцу в грудь, обхватив его руками за шею. Кожа брони пахла лесом, кровью и холодной ночной рекой, и на миг мир сузился до этого запаха и живого тепла под пальцами. — Осторожнее, Рук, — только и успел выдохнуть он, придерживая меня за талию, чтобы я не утащила его вместе с добычей на пол. — Меня не было всего неделю, а ты стала ещё выше. — И упрямее, — мрачно добавила мама от окна. — Особенно когда речь заходит о том, у кого ей учиться. Отец усмехнулся, опуская руки мне на плечи и чуть отстраняя, чтобы как следует рассмотреть. — Упрямство ей пригодится, если она всерьёз решила спорить с Эванурис, — сказал он, скользнув взглядом от меня к матери. — Вопрос только в том, сколько из этого упрямства — её собственное, а сколько — чужие обещания. — Если в её голове вообще осталось что-то, кроме чужих обещаний, — отрезала мама, разворачиваясь к камину. — Если бы не его речи о «свободе» и «выборе», ты хотя бы задумалась об Анарисе, Рук. Я дёрнулась, чувствуя, как под ладонями отца напряглись мои плечи, и уставилась на лицо матери. Та лишь чуть вскинула бровь, как будто нарочно подначивая меня возразить. — Решения не появляются из пустоты, emm’asha, — устало продолжила она, переводя взгляд на огонь. — Их кто-то шепчет тебе в ухо. Один шепчет о долге и порядке, другой — о воле и бунте. И только ты почему-то решила, что у того, кто ломает привычный устой, мотивация чище. — А тебе нравится то, что происходит? — сквозь зубы спросила я, уже окончательно выходя из себя. — Стоит только Эльгарнану прознать про Хранилище… Ты не видишь, что власть затмевает ему голову, мама?! Солас обеспокоен, а Митал слепа к его предостережениям. Отец перевёл нахмуренный взгляд с неё на меня, внимательнее вглядываясь в моё лицо, а затем с тихим выдохом отпустил мои плечи. — Солас думает, что Эльгарнан попытается вскрыть Хранилище? — встревоженно спросил он, перехватывая тушу оленя за рога и поволок её к очагу, оставляя на полу едва заметные тёмные дорожки. — Да, — шумно выдохнула я, неожиданно остро почувствовав благодарность за то, что он хотя бы слушает меня, в отличие от матери, которую я успела измотать за последнюю неделю разговорами об Эльгарнане и блеющей перед ним Гиланнайн. — Солас смог убедить Митал не говорить Эльгарнану о том, что Хранилище создано при моём участии, а также Кайро и Эриа. Как и о его существовании. — Умно, — пробормотал отец и с глухим стуком отпустил тушу у камина. Выпрямившись, он тыльной стороной ладони стёр с щеки кровь, шагнул к маме и, притянув её к себе, чмокнул в щёку. Та довольно зажмурилась, но тут же сморщила нос, когда уловила запах пота, крови и леса, въевшийся в его экипировку. — Сними хотя бы броню, прежде чем пытаться изображать нежность, — пробурчала она, но не отстранилась. — Сниму, когда разделаю эту тушу. Но сначала хочу задать неудобные вопросы о том, чему именно Солас учит мою дочь, — усмехнулся отец, скользнув по мне взглядом. — Так чему же, Рук? Я скривила губы, отводя взгляд к окну, где недавно сидел ворон. — Контролю, — ответила я после короткой паузы. — Чтобы я не взрывалась каждый раз, когда кто-то вспоминает брата. Чтобы моя магия не рвала Тень и не кидалась на всех подряд, когда я злюсь. Чтобы… — я сжала пальцы на подоле платья, — крики Титанов и крик Эриа не ломали мне голову, когда я закрываю глаза. В комнате на миг стало тише. Только огонь в камине треснул особенно громко, когда я перевела взгляд обратно на родителей. — То есть он учит её не сгореть от собственной силы, — спокойно подвёл итог отец, глядя на мать усталым взглядом и игнорируя часть про брата. — Звучит разумно. — Звучит так, будто он делает из неё оружие, которое не дрогнет, когда он скажет, куда бить, — холодно отозвалась мама. — И именно поэтому я бы предпочла, чтобы рядом с ней стоял кто-то, кто сможет остановить этого… len’alas lath’din! Он втянет её туда, где она не выживет, Дейган! — Анарис, что ли? — взбеленилась я, делая шаг в их сторону и сжимая кулаки. — Что он наобещал тебе, мама?! Та резко обернулась в руках отца и встретилась со мной взглядом. На мгновение в её глазах мелькнуло не раздражение, а страх, который тут же снова спрятался под холодом. — То, что ты доживёшь до конца грядущей войны, которую Солас провоцирует, — тихо сказала она, сжав руку отца сильнее. — Что ты не станешь следующей жертвой ни Митал, ни Соласа, ни Эльгарнана. Что, если кто-то и решит сделать из тебя жертву или инструмент, — он будет первым, кто вцепится им в глотку. — И ты ему поверила? — спросила я, чувствуя, как голос срывается на визг. — Чем он заплатил за это обещание? Ценой моей воли?! Моего тела и магии?! Мама, я не скот, который можно отдать тому, кто убьёт помягче! — Ценой того, что ты останешься жива и будешь рядом с ним, — отрезала мама, нервно высвобождая руку из хватки отца и оправляя тунику, будто могла разгладить этим нашу ссору. — Я уже похоронила одного ребёнка, Рук. Второго я отдавать на алтарь чужих идей не собираюсь. — Солас не собирается жертвовать мной, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ярости и боли при упоминании брата. — Он пытается сделать так, чтобы я сама выбирала, куда ставить ногу. Чтобы меня нельзя было столкнуть. — А когда он решит, что правильный выбор — шагнуть в пропасть? — резко спросила мама. — Ты тоже будешь называть это «свободой»? Воздух между нами натянулся, и я всерьёз подумала, что проще разнести всю комнату, чем объяснить ей главное: я не собиралась быть ничьим скотом. — Достаточно, — глухо произнёс отец, прижав пальцы к переносице, избегая смотреть на кого-либо из нас. Я уже хотела было вновь открыть рот, но отец встал между нами, бегло оглядывая свои наручи, — и наши с мамой взгляды упёрлись уже в него, а не друг в друга. — Эльгарнан, Митал, Анарис, Солас… — спокойно перечислил он, но каждое имя повисло в воздухе тяжёлым камнем. — Они и без нас достаточно рвут элван на части. Давайте хотя бы дома не делать их работу за них. Он повернул голову, заглянув мне в глаза: — Я хочу знать, чему конкретно он тебя учит, — повторил отец уже мягче. — Чтобы точно понимать, как это помогает тебе. Или вредит. Но я не собираюсь выбивать это из тебя. Скажешь, когда сама решишь, da’mi. Я сглотнула, чувствуя, как ком в горле становится только плотнее. — Я уже сказала, — раздражённо выдохнула я. — Контролю. Слышать себя, а не их голоса. Собственной магии. Я не позволю им снова забрать кого-то. Я не позволю забрать вас. А если Эванурис всерьёз решат вскрыть Хранилище, Титаны вернутся… или будет ещё хуже. Отец, представь, если Эльгарнан доберётся до Песни. Ты же видишь, что его речи… изменились. Вы верите, что они боги, я знаю, но Солас сказал, что это не так, что это всего лишь… Мама на секунду закрыла глаза, будто эти слова ударили сильнее любого моего крика. — Солас сказал, да? — отрешённо бросила она, окидывая меня взглядом с ног до головы. — Тогда хотя бы оденься так, чтобы иметь шанс от богов убежать, — раздражённо добавила она. — И не рви платье. Оно тебе ещё пригодится для нормальных приёмов, а не для ночных прогулок по садам того, кто, по словам Соласа, вообще не бог. Отец внимательно посмотрел на неё, словно читая в её лице то, чего не могла прочесть я, и, едва кивнув, повернулся ко мне. Уголок губ дрогнул в знакомой улыбке, и он уже веселее добавил: — С этим я согласен. Он кивнул на лестницу: — Иди, переоденься. Если уж собираешься бросить свою жизнь под ноги Соласа — делай это в том, в чём можно бегать. Я фыркнула, но пальцы всё-таки отпустили подол. Мир на шаг отступил от края пропасти моей злости, и остались только треск огня, шорох леса за окном и знакомое предвкушение ночи, которая начиналась там, где заканчивался дом. Однако стойкое ощущение того, что я что-то упускаю, не покидало меня.

*******

         Ночной воздух обдал лицо прохладой, в которой смешались терпкий запах цветов, сырой древесной коры и влажного камня. Над головой висела круглая луна, подсвечивая кроны деревьев, а совсем рядом негромко шептала вода, тонкой дугой падая в каменную чашу фонтана и разбиваясь на серебристые брызги. Стены Арлатана уже остались позади, спрятанные за зелёной изгородью и темнотой. Узкие дорожки тянулись между аккуратными клумбами, где ночные цветы раскрывали бледные лепестки, а дальше — к низким аркам, оплетённым вьюном. За последней аркой сад незаметно сходил на нет, и начинался настоящий арлатанский лес. Я коснулась ладонью холодного камня у кромки фонтана, позволяя себе секунду просто постоять. Вода отражала луну, разбивая её свет на дрожащие осколки, и в одном из них на миг всплыло моё лицо: чёрные волосы, обрамляющие острые скулы, прямой нос, тёмно-карие глаза. Слишком юная для своих родителей. Слишком упрямая — даже в отражении. — Мама не права… — глухо сказала я своему двойнику в воде. — Он не тот, кто будет просить меня принести себя в жертву. Но отражение, разумеется, промолчало, и я раздражённо фыркнула, оттолкнувшись руками от края фонтана. На ходу, бросив взгляд вниз, я поправила чёрную тунику с тонким орнаментом переплетённых линий и проверила, как сидят облегающие штаны под ней. Этот наряд больше подходил для тренировок, хотя я бы предпочла полную экипировку, как у отца. Мягкие туфли не издали ни звука, когда я развернулась к аллее и услышала: — Матери всегда переживают, когда их дочери уходят в чужие сады, — негромко заметил Солас. — И готовы всеми способами их остановить. Включая запугивание. Но вот ты здесь. Тень от ближайшего дерева едва заметно шевельнулась и из неё, словно шагнув из более густого мрака, вышел Солас. Его взгляд не отрывался от меня, а расслабившиеся плечи выдавали, что до этого момента он всё же сомневался, приду ли я. — Ты оставил калитку незапертой, — пожала я плечами, кивая в сторону низкой двери в стене сада. — Сложно было устоять и не зайти. Он едва заметно хмыкнул и, не отвечая на поддёвку, кивнул в сторону дальней арки: — Идём. Здесь слишком много ушей. Мы свернули с выложенной плиткой дорожки, миновали последнюю арку и сад незаметно перетёк в лес. Камень под ногами сменился мягкой почвой, усыпанной опавшей листвой, а там, где кончались аккуратно подрезанные кусты, начинались корни, наполовину вывернутые из земли, и высокие стволы, тянущиеся в небо. Здесь луна казалась дальше, но её свет пробивался пятнами сквозь ветви, роняя на траву рваные блики. Солас остановился у одного из старых дубов, чьи ветви прятали часть неба, и из-за этого лунный свет ложился на его лицо неравномерно: лоб — в свете, щёки — в тени, глаза — где-то между. Он часто выбирал места, где оставалось чуть-чуть полутени. Будто не мог существовать полностью в свете или полностью во мраке. — Что ты думаешь о Митал? — неожиданно спросил он, не сразу отрывая взгляд от ветвей. — Думаю, что она… твоя погибель, — честно ответила я, после некоторой паузы, ступая по холодной, чуть влажной от ночной росы траве. Он слегка наклонил голову, всматриваясь в мои глаза, и неожиданно улыбнулся. Улыбка на его лице была таким же редким гостем, как спокойствие на моём. — Почему ты спрашиваешь меня? — протянула я, всматриваясь в его бледное лицо с резкими скулами, тонкими губами и глазами выцветшей зелени с тёплыми янтарными искрами, смотревшими на меня слишком внимательно. — Думаю, тот жутко спокойный элван… Фелассан, кажется? — будет более здравомыслящим в её отношении. Если ты хочешь услышать что-то… не приправленное эмоциями. — Ты говоришь так, будто эмоции — это яд, — тихо заметил он, переводя взгляд с меня на блики лунного света, лежащие на влажной траве. — А ведь именно через них мир запоминается лучше всего. — Чужие эмоции — не яд, — раздражённо произнесла я, чувствуя, как подол туники чуть колышется от ветра. — Но они отвратительные советчики. Особенно в её руках. Мои же ты, похоже, считаешь ядом, раз так упорно пытаешься их усмирить. Или, как ты это называешь… «научить контролю»? — Научить, — мягко повторил он. — Яд — это то, что просачивается внутрь и делает чужие мысли твоими, пока не становится слишком поздно. Твои эмоции не яд. Скорее огонь. И я всего лишь предлагаю тебе не держать угли голыми руками. Он сделал ещё пару шагов вперёд и коснулся ладонью шершавой коры дуба. Там, где его пальцы легли на ствол, воздух едва заметно дрогнул, и по ту сторону Тени что-то шевельнулось, прислушиваясь. — А Митал? — тихо спросила я. — Она что, ветер, который раздувает этот огонь? — Митал — буря, — ответил Солас после короткой паузы. — Она может заслонить тебя от удара или снести весь лес с корнем, если решит, что он опасен. И, в отличие от тебя, она никогда не сомневается, правильно ли выбрала направление ветра. Я фыркнула, повернулась лицом навстречу тому самому ветру, позволяя ему остудить кожу на щеках. — Ты боишься её? — спросил Солас, скользнув по мне быстрым взглядом. — Я не дура, чтобы её не бояться, — ровно ответила я. — Но куда сильнее я боюсь не её, а того, как много ты готов ей прощать. — Как и тебе, — тихо прошептал он. Ветер внезапно показался холоднее. Я на секунду забыла, как дышать, и только потом заставила себя втянуть воздух. — Не прощай заранее, — едва слышно сказала я. — Это делает всё, что я делаю, ещё тяжелее. Солас едва заметно кивнул, а я продолжила переваривать его слова. Обычно его нравоучения скатывались с меня, как вода с плаща, но после встречи с Анарисом во мне всё-таки жила гадкая мысль: Может, он и правда был готов мной пожертвовать? И в такие минуты, как сейчас, я цеплялась за обратное, отказываясь в это верить так яростно, что сама доводила себя до исступления. Я ненавидела это состояние. Впрочем, в этой жизни я ненавидела слишком многое, иногда до боли ясно чувствуя, что мне здесь вообще не место. — Прекрасно. Я — огонь, она — буря, Эльгарнан… я бы сказала, что он гниющий корень под ногами, но это будет оскорблением для корней. — Нет, это как раз точная метафора, — тихо вставил Солас, и в уголке его губ мелькнул призрак улыбки. — А народу остаётся только надеяться, что их дом не окажется по пути? — закончила я, стараясь не смотреть на то, как эта улыбка медленно тает. — Именно поэтому я спрашиваю тебя о Митал, — тихо сказал он, снова отворачиваясь к лесу. — Потому что ты — одна из немногих, кто способен назвать бурю бурей, а не благословением. Я отвела взгляд, делая вид, что рассматриваю корни у него под ногами, но внутри от его слов всё-таки осторожно и неуверенно расправились крылья. Он спрашивал именно меня — и рядом с ним моё мнение действительно что-то значило. Но даже это не перекрыло того, что уже поднималось во мне. Стоило прозвучать имени Митал, как вместе с ним всплыл голос Анариса. И злость на его слова, на собственное «а вдруг он прав», знакомым тяжёлым стуком отдалась в висках. — Я думаю, — сказала я сквозь зубы, — что однажды она потребует у тебя слишком высокую цену. И ты с радостью её заплатишь. А потом всю жизнь будешь считать это своей виной, а не её. Он вскинул брови и несколько раз моргнул, на мгновение замирая. — Возможно, — тихо сказал Солас. — Но если я встану между… — он чуть склонил голову. — По крайней мере у кого-то ещё останется шанс уйти. Сомневаюсь, что от Митал вообще кто-то уйдёт. — Хорошо, — кивнула я, поджав губы и отмахиваясь от собственной мысли. — Тогда в следующий раз, когда Митал решит, что её проблему можно решить тем, чтобы выколоть кому-нибудь глаза, я предложу ей твои. Раз уж ты так любишь подставляться. Он усмехнулся уже открыто, и на миг в нём проступила та лёгкость, которой так не хватало ему в дни, когда приходилось вести элван в войне с Титанами. — Справедливая сделка, — согласился Солас. — Насчёт глаз, Рук. Тебе всё равно придётся научиться видеть без них. Злость застилает тебе взор. Даже сейчас ты злишься. Хотя я ещё даже не задал самый неприятный вопрос. — Это ещё не был самый неприятный? — фыркнула я. — Обнадёжил. Он чуть склонил голову набок: — Расскажи мне о встрече с Анарисом. Плечи сами собой напряглись, пальцы дёрнулись, и чёрная дымка мгновенно легла на кожу тонким слоем, откликаясь на вспышку раздражения. — Духи знают слишком много, — процедила я, глядя мимо его плеча. — Даже когда их об этом не просят. — Духи слышат то, что громче всего звучит в Тени, — мягко поправил он. — А сейчас в Тени очень громко звучат твоя злость и твой страх. Солас не двинулся с места, но почему-то воздух между нами сжался, и казалось, что теперь он стоит ближе, чем минуту назад. — Он сказал тебе, что мы почти дали тебе умереть, — продолжил Солас всё тем же ровным, слишком спокойным тоном. — Что взвешивали, стоишь ли ты того, чтобы тебя вытаскивать. Горло у меня перехватило так резко, будто кто-то изнутри вцепился в него пальцами. Дымка вокруг кистей вспыхнула ярче, а на коже проступил знакомый холодок, предвестник срыва. — Замолчи, — выдохнула я, чувствуя, как сжимается челюсть. — Я не хочу об этом говорить. И Солас замолчал. Дольше, чем я ожидала. Листва шепталась от лёгкого ветра, пока я заставляла себя дышать ровнее, отпуская магию — осторожно, по крупице, как будто разжимала пальцы на лезвии. Солас же следил за мной так, словно считал удары моего сердца: взгляд — на руки, на глаза, обратно. Потом на секунду прикрыл веки, прислушиваясь не ко мне, а к чему-то, что проходило через лес глубже, чем ветер. И только после этого медленно выдохнул. — Хорошо, — тихо сказал он. — Не будем говорить об этом. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы я успела чуть-чуть разжать пальцы. Ровно настолько, чтобы это оказалось ошибкой. — Давай попробуем… по-другому, — добавил он и, наконец, двинулся. Но не ко мне, а мимо. Он сделал полукруг, обходя меня так, что я оказалась между дубом и его плечом, между корнем у ног и тем местом, где он только что стоял. Лес вокруг не изменился, но пространство между нами стало другим — уже не просто разговор под деревом, а то самое расстояние, на котором либо подходят ближе, чтобы смотреть вместе на луну, либо атакуют. — Ты не хочешь говорить об этом, — спокойно продолжил он. — Но это всё равно в тебе. На твоём лице, в том, как дрожат пальцы, в том, как Тень уже липнет к коже. Взгляд скользнул вниз, к рукам. Дымка и правда обволакивала их — чёрная, густая, как смола, стягиваясь тонким слоем вокруг костяшек. — Я не хочу, чтобы Тень липла ко мне, — выдохнула я, сжимая кулаки сильнее. — Я хочу, чтобы всё это просто… — Исчезло? — мягко подсказал он. Я резко вскинула на него взгляд. — Так уже не будет, — так же мягко добавил Солас. — Ты пропустила через себя слишком много: из Тени, от Титанов и из себя самой. Ты так расширила свои силы, что тело перестало справляться с нагрузкой, и эта перегрузка находит выход в эмоциях и агрессии. Но сейчас ты можешь сделать так, чтобы это перестало управлять твоими руками. Он слегка развернул корпус, становясь ко мне полубоком, и моя бровь сама поползла вверх, когда в его стойке проступил не мудрец и не советник Митал, а маг, привыкший драться. Вес тела Солас перенёс на заднюю ногу, плечи расслаблены, ладони открыты, но я легко могла представить, как в следующее мгновение он сожмёт их, вытягивая из Тени что угодно — от щита до удара. — Нападай, — сказал он так, будто предлагал просто налить мне воды. — Скажем… как если бы перед тобой стоял не я, а тот, чьи слова сейчас звучат у тебя в голове громче всего. Внутри всё дёрнулось, будто он попал пальцем прямо в синяк. — Ты хочешь, чтобы я приняла тебя за Анариса? — губы скривились сами собой. — Сомневаюсь, что ему понравится такое сравнение. — Мне не нужно, чтобы ты принимала меня за него, — терпеливо ответил Солас, выдвигая одну руку вперёд, а второй набрасывая в воздухе контуры заклинания. — Мне нужно, чтобы ты позволила себе сделать то, чего не сделала там, в лесу. Когда он говорил, что я почти дал тебе умереть. Слова ударили точнее любого заклинания. Дымка на руках вспыхнула, будто я окунула пальцы в кипяток. Воздух вокруг разом пропах озоном и мокрой травой, а под моими ногами глухо задрожала земля. Мир перед глазами пошёл шумом, словно поверх реальности легло чужое видение. То, что увидел Анарис. То, как Солас стоял и позволял Митал и Хранилищу тянуть меня вниз. — Ты хочешь, чтобы я… напала на тебя, потому что он меня разозлил? — хрипло уточнила я. — Я хочу, чтобы ты перестала нападать на себя, — спокойно сказал он, поманив меня рукой. — И пока ты ещё не умеешь останавливать злость мыслью — научись останавливать её движением. Он чуть наклонил голову вбок, жестом приглашая напасть: — Попробуй задеть меня. Не важно как — главное, осознанно. Вспомни хотя бы самое элементарное: огненный шар, ледяные шипы… Это под силу даже самому юному элвану. Я почувствовала, как что-то внутри щёлкнуло от такого оскорбления. И, как будто кто-то наконец-то снял защёлку с двери, за которой до этого просто копилось давление. — Сам напросился, — процедила я, и злость в голосе прозвучала почти облегчением. Я шагнула вперёд, вычерчивая в воздухе призывной знак — так, как учил отец, а не как заставляли при дворцах Эванурис. Тяжесть тела ушла в переднюю ногу, мышцы под кожей отозвались знакомым напряжением — ещё полшага, и это был бы удар кулаком в челюсть, а не в воздух. Но в последний момент я отпустила дымку, позволив ей сорваться с пальцев. Чёрная вспышка рванула к нему коротким и резким импульсом. Не красивое заклинание, не выверенная форма, а тот самый сжатый комок злости, который я до этого удерживала под кожей и который очень хотел найти во что вцепиться. Солас даже не поднял рук. Он просто чуть повернулся, и Тень вокруг него послушно дрогнула, обтекая мой удар, как вода камень. Магия прошла в сантиметре от его мантии и ударилась в ствол дуба за его спиной. Кора затрещала, на мгновение почернев, а потом, под его лёгким движением пальцев, затянулась обратно, как будто ничего и не было. Я почувствовала, как от этого у меня внутри всё только сильнее вскипает. Это был не слабый удар. Я знала сколько в нём было силы. Но рядом с ним моя магия всё равно выглядела как вспышка раздражённого ученика по сравнению с тем, что могла бы сделать Пустота, если бы я позволила ей зайти дальше. Хорошо ещё, что мой кинжал остался дома. Стоило бы мне вложить этот сгусток ярости и голода в лезвие — и это был бы уже не жест злости, а настоящий удар. Злость и Пустота вместе всегда были слишком опасным сочетанием для меня. Стоило им захлестнуть меня до конца, и мир в моей голове трескался по швам, а чужая кровь сама тянулась ко мне, как вода к пропасти. Сегодня я хотела только выпустить пар, а не проверять, выстоит ли он, если я ударю всерьёз. — Ещё, — сказал он, даже не моргнув. — Ты издеваешься? — сорвалось с губ хрипло. — Нет. Я считаю, — спокойно уточнил он, и в уголке его рта мелькнул почти невидимый оттенок улыбки. — Один. Я выругалась сквозь зубы и двинулась снова. На этот раз не прямо, а по дуге, вспоминая, как Иселль — наш старый охотник и папин лучший друг — учил заходить зверю сбоку. Магия в пальцах шла легче, чем в первый раз, как будто привычнее. Я вытянула руку и позволила Тени потянуться в сторону ударом, который должен был сбить его с ног. Солас шагнул навстречу. Не назад, не в сторону, а в самую сердцевину вспышки, и на миг мне показалось, что он просто растворился в ней. Магия прошла через него, как сквозь воздух, и вернулась ко мне же — лёгким, но ощутимым толчком в грудь. Я споткнулась, сделав полшага назад и угодив пяткой в корень, едва не рухнув на землю. — Так ты бьёшь себя, — спокойно сказал он, даже не пытаясь воспользоваться моим шатким равновесием. — Снова. — Я ненавижу тебя, — прохрипела я, распрямляясь и чувствуя, как предательски дрожат колени. — Прекрасно, — так же спокойно отозвался он. — Ненависть — тоже эмоция. Попробуй вложить её в движение, а не в слова. Но в этот раз — думай, прежде чем ударить. Он поднял руку, на этот раз чуть выше, и я ощутила, как воздух между нами плотнее связался с Тенью — как натянутая ткань. Барьер, но не тот тяжёлый, каменный щит, к которому я привыкла у других магов, а что-то гибкое, готовое принять удар и вернуть его обратно. — Представь, что перед тобой не я, — сказал Солас. — Не Анарис, не Митал, не твои родители. Только ты и твоя сила. И дай этому удару форму, а не просто крик злости. Я втянула воздух так глубоко, что лёгкие болезненно отозвались в груди. В голове вспыхнуло всё сразу — лицо брата, кровь на земле возле Эриа, ледяной голос Анариса: «они почти дали тебе умереть». Злость поднялась волной, но на этот раз я не позволила ей захлестнуть меня с головой. Мне хотелось разорвать весь этот лес, Анариса, Митал и собственных родителей за то, что, пользуясь ритуалом связи, они готовы отдать меня ему. Но вместо этого я собрала злость и представила, как сжимаю её в ладони, как стягиваю расползающийся ком в узкое и острое жало. Резко, почти в прыжке, шагнув вперёд, я вытянула руку, позволяя магии вырваться из двух пальцев, как из острия. Удар получился другим. Не расплывчатым всплеском, а тонким, концентрированным лучом чёрной энергии, который полоснул по натянутому между нами воздуху. Барьер дрогнул, принял на себя основную силу, но на этот раз не смог проглотить всё. Крошечная, но ощутимая часть удара прорвалась сквозь Тень и скользнула по его плечу. Мантия возле шва на секунду потемнела, как от ожога. Я замерла, тяжело дыша. Солас опустил руку, посмотрел на обгоревший край ткани, а потом на меня, и крошечная, почти невидимая, но настоящая улыбка тронула уголок его губ снова. — Два, — сказал он. — Вот теперь тренировка действительно началась.

*******

         Рынок Арлатана всегда напоминал мне Тень. Только вместо духов здесь водились торговцы. Днём, казалось, вообще становилось невозможно дышать. Воздух тянулся вязко от запахов жареного мяса, пряностей, свежих лепёшек, разогретого солнцем вина, свежевыкрашенной ткани, пыли и пота. И именно поэтому мысль о чистом воздухе ночного леса не отпускала меня весь тот путь, что я уже проделала сквозь эту тесную и шумную кишку рынка. Над головой хлопала пёстрая ткань навесов, разбивая солнечный свет на цветные лоскуты и бросая их на толпу. Выше торчали вычурные вывески, светящиеся мягким лириумным сиянием, а ещё выше — серый камень арок и золотые знаки Эльгарнана, нависающие над улицей тихим напоминанием о том, кто здесь настоящий хозяин. Протискиваясь между лавками, я прижимала к себе свёрток с лекарственными травами для матери и изо всех сил пыталась думать о чём угодно, кроме ночного дуба, тренировки с Соласом и слов Анариса, которые всё ещё зудели под кожей. Но эти мысли быстро улетучились, когда из-под прилавка с фруктами вылетел мальчишка, как шальная стрела, влетел мне в бок плечом и на бегу ухватился пальцами за подол платья — того самого, в котором прилично показываться в городе и которое мама упрямо отказывалась заменить на тунику и штаны. Ткань дёрнулась, я споткнулась и едва не врезалась в корзину с яблоками, которые уже опасно качнулись на краю. — Эй! — вырвалось у меня. В ответ где-то на уровне колен задорно захихикали, и ребёнок уже растворился в толпе, словно его сюда и не заносило. — Свежих яблок, da’len? — тотчас оживился торговец, подхватывая корзину с яблоками и тыча мне одно из них прямо в лицо. — Нет. Нет, спасибо, — отозвалась я, выпрямляясь и поправляя подол. В тот же миг от ворот гулко прокатилось: — Расступиться! Не загораживайте проход! А следом, ближе, пытаясь перекрыть остальные голоса: — Лучшие ножи — режут даже камень! Я поморщилась, ещё крепче сжимая свёрток в руках. Голос у ворот перекрывал остальные не столько громкостью, сколько той привычной властностью, с которой говорят те, кого здесь принято слушаться. Так что когда к этому голосу примешался сухой звон металла и выверенный стук шагов, от которых толпа автоматически стекалась к прилавкам, освобождая дорогу, как вода перед лодкой, я вовсе не удивилась, увидев стражу Эльгарнана. — …я сказал, вон туда! Он был в чёрном, с кинжалом, по крышам ушёл! — донёсся до меня раздражённый голос стражника. Я по привычке вскинула взгляд вверх, туда, где заканчивались навесы и начинались крыши. Между дымоходами и натянутыми верёвками с чужим бельём на миг шевельнулась тень. Узкая фигура в тёмной одежде, стремительный силуэт, перескакивающий через промежуток между крышами. Блеск металла в руке был как короткая вспышка солнца по клинку, и в следующее же мгновение этот блеск исчез. Если бы я моргнула, решила бы, что мне показалось. — Да не было его там, ты просто в толпе его потерял! — огрызнулся кто-то из стражников внизу. — Снизу он шёл, я точно видел! — Он нырнул в ряды, ищите между лавками, — рявкнул другой, уже ближе к воротам. — Проверить всех в чёрном, скиньте плащи, а у кого кинжалы — забрать! Шесть стражников хлынули вперёд, но смотрели они совсем не туда, куда следовало: не наверх, а по сторонам, в лица, в руки, в поясные ножны. Головы задирать некогда — слишком много тел на уровне плеч и слишком мало фантазии, чтобы думать о крышах. Но если бы они прислушались к тому стражнику, что в последний момент всё-таки задрал голову и всмотрелся в дальний край крыш у ворот, у них ещё оставался бы шанс заметить беглеца. А тем временем тень наверху метнулась ещё раз — и на этот раз уже вниз. Я увидела, как фигура сгибается, почти ложась корпусом на край крыши, как будто собираясь нырнуть головой в прилавки, и в последний момент уходит чуть в сторону — туда, где ряд лавок смыкался с длинным, узким проходом между домами. Там я проходила минут десять назад, таская свой свёрток с травами, и отлично помнила, как там пахло забродившим вином и чем-то мерзким, будто кого-то стошнило прямо у стены. Секунда — и он исчез. Не в толпе, как решили стражники, а в тени того самого переулка. — Вон туда, проверяйте все ряды! — продолжал командовать старший, тыкая копьём куда-то поверх голов. — Он мог сменить плащ, мог спрятаться за прилавками или под чьей-то юбкой. Он сделал ещё шаг, оглядывая лица, и голос его стал ниже: — Поймайте его и посадите в ту же клетку, что он открыл. Пойдёт на смену тем рабам, которых выпустил. Толпа зашевелилась и сжалась ближе к лавкам. Кто-то торопливо натянул капюшон поглубже, кто-то, наоборот, испуганно его снял. Стражники пошли клином, вдавливая людей к стенам, заглядывая под навесы, рывком поднимая края полотнищ. Я на секунду застыла, прижимая к себе свёрток, пока в голове складывалась картинка. Переулок, в который он прыгнул, заканчивался у соседней улицы — и там почти всегда стояла ещё одна пара стражников Эльгарнана. Я видела их не раз: скучающие, опирающиеся на копья, бросающие ленивые взгляды на прохожих. Сегодня они тоже там были. А значит, наш беглец только что прыгнул из одной пасти прямо к зубам другой. Сделав вдох, пытаясь загнать злость на стражников обратно и дать ей обрести хоть какую-то подходящую форму, я шагнула в сторону, но не туда, куда тянулся клин стражи, а по дуге, ближе к стенам, к тому самому ряду, за которым начинался переулок. С видом того, кто просто решил обойти шумный центр рынка, я проскользнула в просвет между двумя лавками с тканями и чуть склонила голову, чтобы навес не задел волосы. Шум основной улицы сразу стал тише, как будто за спиной прикрыли дверь, а запахи сменились, и вместо жареного мяса и пряностей в нос ударили кислое вино, пыль и тяжёлая вонь отходов, просачивающихся из порванных мешков. Впереди, в конце узкого коридора между стенами, уже угадывались силуэты — двое в золотых наплечниках, лениво опирающиеся на копья. Они ещё не обернулись и, судя по всему, не слышали возмущённых криков с рынка. А между ними и мной должен был быть он. И, разумеется, именно там беглец и оказался. Тот сидел, привалившись плечом к стене, среди перекошенных ящиков и полустёртых следов чьих-то сапог, и потирал ушибленную ногу. На штанине у колена зияла рваная полоса, от копья или меча, как мне показалось, и ткань потемнела от крови. Неприятно, конечно, но по её количеству было ясно, что жить он, скорее всего, будет. Капюшон тёмного плаща был натянут до самых бровей, нижнюю часть лица закрывала чёрная повязка, а в руке он всё ещё сжимал кинжал — лезвие блеснуло, когда он чуть повернул запястье, услышав мои шаги. Золотисто-зелёные глаза скользнули по мне быстрым и оценивающим взглядом, в котором читались и усталость, и живое любопытство. — Если ты из стражи, то у вас сильно изменились требования к одежде, — выдохнул он негромко. — Но признаю, так меня ещё не брали. Я вскинула бровь, поражаясь его наглости, и уже собиралась просто пройти мимо, решив, что пусть он сам выкручивается. С какого, собственно, перепугу мне помогать ему? Даже если он освободил рабов. Но за спиной, со стороны рынка, раздалось: — Переулки тоже проверим! — крикнул один из стражников, и его голос почти перекрыл возмущённый вопль торговца: — Эй, заплати за товар! Если ты стражник, это ещё не значит, что всё бесплатно! — Заткнись! — рыкнул более тяжёлый голос. — Быстро и аккуратно. Нам ещё придётся восполнять потери, — добавил он, и, судя по продолжающемуся крику торговца, за товар они так и не заплатили. На словах «восполнять потери» внутри у меня коротко щёлкнуло — так же мерзко, как в тот раз, когда я впервые услышала, как Эльгарнан называет малоимущих элван «ресурсами», которыми удобно затыкать дыры после войны с Титанами. Шаги зазвучали отчётливее, а за ними потянулся звон металла, от которого у меня всегда неприятно сжимались зубы. В лучшем случае у меня было пара минут. Если толпа у входа и тот торговец ещё чуть-чуть их задержат. Я решительно пересекла расстояние между нами в пару быстрых шагов, чувствуя, как по коже разливается знакомый и приятный привкус адреналина. — Не двигайся, — первым делом сказала я и ухватила его за ворот плаща, приподнимая. Он вскинул бровь и перевёл взгляд на мои пальцы, сжимающие ворот. — Обычно это говорю я, когда у меня в руках кинжал, а у кого-то — очень подходящее горло, — шёпотом ответил он, теперь скользнув по мне взглядом с ног до головы. — Но, признаю, в твоём исполнении звучит даже убедительнее. — Когда они заглянут сюда, — прошипела я, — то убедятся, что ты здесь. — И ты тоже, — рассудительно заметил он. — Не люблю делиться вниманием. — Помолчи, — отрезала я, выпуская ткань плаща и протягивая руку к голове. Беглец чуть откинулся назад, пытаясь уйти из-под пальцев, но опоздал. Капюшон сорвался с его головы одним резким движением, а следом я стянула чёрную повязку с носа и рта и ловко спрятала её в складках платья у груди. Под тканью оказалось лицо, в котором я неожиданно узнала отголоски собственного: высокие скулы, миндалевидные глаза, хищный изгиб губ, уже складывающихся в наглую улыбку. Только кожа была живее и теплее, словно солнце его не отпускало, в отличие от меня. — О, так ты решила показать моё лицо страже… — начал он, но я уже перехватывала его запястье с кинжалом. — Дай сюда, — прошипела я. Он инстинктивно дёрнул руку на себя, но после моего шипения перестал сопротивляться. Лезвие оказалось у меня в ладони — холодное, тяжёлое, с удобной, почти привычной балансировкой. В следующий миг я уже задвигала его под собственный подол, к бедру, туда, где обычно держала маленький нож на случай, если Анарис решит появиться снова. — Серьёзно? — выдохнул он, приподнимая бровь. — Обычно дамы прячут под платьем совсем другие вещи. — Сегодня у тебя будет исключительный опыт, — процедила я, одновременно тыкая ему в грудь свёрток с травами. — Держи. Он рефлекторно подхватил свёрток, будто всю жизнь только этим и занимался — таскал по рынкам чужой хлам. Голоса стражников стали ближе, шаги уже отзывались в камне, а чуть дальше, со стороны рынка, кто-то крикнул: — Эй, вы там, всё нормально? Нашли кого? Сделав быстрый вдох, я стянула магию в пальцы тонкой, почти незаметной для остальных ниткой, — ощущая на коже лёгкий зуд. Переведя взгляд с собственного подола обратно на беглеца, я скользнула глазами по его плащу, тёмной коже экипировки, выбившимся из хвоста прядям волос — и слегка подтянула Тень, как ещё один слой материи поверх уже имеющейся ткани. Чернота плаща потускнела, словно её выстирали в слишком горячей воде, а потом докрасили неудачной краской. Через миг она уже переливалась глубоким изумрудом, обычным и безвредным, слишком похожим на оттенок моего платья, чтобы кто-то стал вглядываться. Кожа на вид стала мягче, простая, без лишних ремней и скрытых ножен. Иллюзия пригладила углы, сгладила тени, оставив только то, что мне хотелось показать. — Я всегда мечтал о магичке, которая переоденет меня одним взглядом, — прошептал он почти восхищённо. — Обычно всё намного сложнее. — Сейчас будет всё проще, — ответила я и, пока он не успел спросить «как именно», прижала его к стене ладонями в грудь и потянулась вверх. Наши губы столкнулись резко и без предупреждения. Он слегка дёрнулся, но не оттолкнул меня. Свёрток едва не выскользнул у него из рук, но он перехватил его и зажал сбоку, между собой и стеной. Лишь одна рука, освободившаяся от кинжала, крепко легла мне на талию. Я вложила в иллюзию последний штрих — чуть сместила акценты света и тени так, чтобы первым делом любой чужой взгляд цеплялся не за лица и плащ, а за тот факт, что двое прижались друг к другу в полутени, явно не желая свидетелей. Воздух вокруг нас стал гуще и теплее. Я ощущала, как он улыбается прямо в мои губы — нагло, весело, так, будто это не попытка спрятаться от стражи, а приятный бонус к удачному дню. — Если ты хотела меня убить, emma lath, — выдохнул он, почти не шевеля губами, — это… очень интересный способ. — Замолчи и делай вид, что тебе стыдно, — прошипела я так тихо, что он почувствовал слова скорее кожей, чем услышал. — Я обычно делаю вид, что мне не стыдно, — отозвался он едва слышно, чуть прикусывая мою губу и оттягивая её. — Но ради тебя готов попробовать новое. Ущипнув его за плечо, я вновь вернула руку на его грудь и краем глаза уловила, как силуэт стражника обозначился в проёме: золото на наплечниках, копьё, чуть выставленное вперёд. Иллюзия послушно подтолкнула его взгляд туда, куда нужно — не на плащ, не на черты лица, а чуть ниже. На то, как это грязное животное схватило меня за зад и ещё крепче прижало к себе. — Ох, вот это да… — протянул стражник, откровенно присвистнув. — Эй, lethallin, может, поделишься? Зость во мне поднялась знакомой волной, почти выталкивая меня в яростную попытку врезать ему по лицу. Но дальше дёрнувшегося от раздражения века дело не пошло, и я всё-таки заставила себя не повернуть головы в сторону стражи. Делаю успехи. — Боюсь, она и так едва меня терпит, falon, — лениво отозвался у моих губ беглец, не выходя из роли. Кажется, он даже в неё и не входил. — Если добавить ещё кого-то, кто-то из нас точно умрёт. И это будете вы. Тон у него был дружелюбным, но именно от этого в словах прозвучала неприятная честность. — Что ты сказал? — стражник шагнул вперёд, сильнее сжимая древко копья. — Повтори-ка, elvhen'alas… — Оставь, — отрезал второй, оставаясь ближе к улице. — Он злится, что мы их прервали. Нам нужен тот, кто открывал клетки, а не тот, кто раздвигает юбки. Идём. — Эй! — перекрыл их голоса крик со стороны рынка. — Тут говорят, он побежал к дворцу Диртамена! Через нижние ряды, за лавками с тканями! Командир велел идти всем туда! — Слышал? — фыркнул второй. — Нас сюда зря дёрнули. Первый стражник зло выдохнул, ещё раз смерил нас взглядом — так, будто пытался прожечь в иллюзии дыру, — но всё же отступил. — Повезло вам, — процедил он. — Уже нет, — ласково отозвался беглец, так тихо, что это скорее было больше для меня, чем для стражника. — Пошли, — рявкнул второй, дёрнув его за локоть. — Сказали же — к дворцу! Они развернулись и ушли обратно к рынку, быстро растворяясь в мельтешащей толпе. Я ещё пару ударов сердца упрямо держала иллюзию, пока их силуэты окончательно не исчезли в светлом проёме переулка и шум снова не превратился в привычный рыночный гул. Бросив взгляд в дальний конец переулка, я заметила, что там тоже больше никого нет. Двое, что скучали у выхода на соседнюю улицу, сорвались с места и теперь спешно сворачивали за угол, в сторону нижних рядов. Сняли посты? Ради одного беглеца, который освободил пару элван? Мысль кольнула неприятным холодком. Либо этот «один беглец» стоил для них гораздо дороже, чем пара рабов, либо клетки, которые он открыл, были значительно важнее, чем я предполагала. Я выдохнула, окончательно отпуская иллюзию. Свет и тени послушно встали на свои места, воздух вокруг нас сразу стал обычным, а сладкий привкус адреналина уже выходил из крови, оставляя после себя лёгкую дрожь в пальцах и нарастающую тупую боль в висках. — Думаю, спектакль удался, — бросила я, отталкиваясь от его груди и резким рывком стаскивая ладонь со своей задницы. — Они уже ушли. В следующий раз руки можно держать на талии. Он проследил за моим лицом и потянулся ладонью к затылку так лениво, будто совсем был бы не против вернуть руки обратно. — Ты разбиваешь мне сердце, emma lath, — негромко вздохнул он, но глаза улыбались так открыто, что я всерьёз засомневалась, есть ли у него вообще сердце. Я молча протянула руку и одним движением выдернула из-под его локтя свёрток с травами. — Это моё, — отрезала я. — Пока. И развернулась к выходу из переулка, сжимая свёрток так, будто это был не простой лечебный сбор, а что-то, что не отняли бы даже боги. — Эй! — окликнул он. — Ты кое-что забыла. Я на автомате скользнула ладонью по ткани платья у бедра. Пальцы нащупали рукоять кинжала, по-прежнему холодным весом упиравшегося в кожу. Чуть выше, у груди, под слоем ткани всё так же пряталась повязка. Нет, не забыла. — Вряд ли, — бросила я через плечо и сделала шаг к выходу. Шагов у меня хватило ровно на два. — Тогда, может, это я что-то забыл? — протянул он, и в голосе появилось то самое ленивое веселье, от которого у людей обычно начинала болеть голова. У меня же она уже болела. — Например, как именно ты любишь, чтобы тебя благодарили за спасение жизни? Я остановилась и медленно обернулась, прижимая свёрток к рёбрам. Незнакомец уже выпрямился, отлипнув от стены, но ногу по-прежнему держал чуть в стороне, явно избегая переносить на неё вес. Капюшон так и оставался сброшенным, а лицо открытым. Золотисто-зелёный взгляд скользил по мне внимательнее, чем минуту назад, будто теперь я тоже превратилась в загадку, а не только он. — Начни с того, чтобы перестать подставляться под стражу, — сухо сказала я. — И с того, чтобы не шляться по крышам. Днём. — Признаться, — он прижал ладонь к груди, как будто клялся мне в вечной любви, — это был не мой лучший план отхода. Но там, где я вырос, крыши обычно спасают, а не подсовывают тебя прямо под нос стражникам. — Добро пожаловать в Арлатан, — фыркнула я. — Здесь даже крыши работают на Эльгарнана. Он тихо хмыкнул, словно взвешивал, стоит ли спорить, но передумал. — Так всё-таки, — продолжил он уже мягче, — почему? — Что «почему»? — я чуть поджала губы. — Почему ты решила, что мне стоит пожить чуть дольше, чем этого хотел их командир, — он кивнул в сторону рынка. — Обычно на таких, как я, приличные девушки не тратят ни поцелуи, ни иллюзии. — Приличные девушки, — отрезала я, — не знают, как пахнет камера, в которой бог складывает свои «ресурсы», чтобы потом достать их, когда ему понадобятся новые жертвы. — А ты знаешь? — спросил он. На миг с его лица слетела лёгкая наглость, а взгляд стал настороженнее и слишком серьёзным для того шутливого тона, который был у него минуту назад. — Однажды попалась, — осторожно ответила я, не особенно желая вспоминать тот вечер, когда Солас с трудом вытащил меня из-под когтей Эльгарнана. — И однажды мою клетку тоже открыли. — Значит, ты слышала, — тихо сказал он. — Про клетки. — Я слышала, как стражник сказал: «посадим в ту же, что он открыл», — холодно поправила я. — И до этого слышала, как один очень важный «защитник Арлатана» называет бедных элван «сопутствующими потерями» и «восполняемыми ресурсами». Пальцы сжали свёрток ещё крепче, и жёсткая ветка вьющейся лозы неприятно впилась в ладонь сквозь ткань. — Так что, — я вскинула подбородок, — если кто-то ломает ему клетки, у меня нет причин мешать. Он сделал аккуратный шаг в мою сторону и неожиданно коротко кивнул. — Я всего лишь открыл несколько дверей, — негромко сказал он. — Там, где стояли те, кого уже успели записать в «ресурсы». Часть — в «домашнее служение», часть — в… — он поморщился, — ритуальные. Кончик моего носа дёрнулся от омерзения, а пульсация в голове усилилась от желания посадить Эльгарнана в такую же клетку. Или вспороть ему живот. В зависимости от моих возможностей и его настроения. — Ритуальные камеры для Эльгарнана редко пустуют, — глухо сказала я. — Ты освободил их — и не дал стражникам загнать всех обратно. Они такого не любят. — Я заметил, — сухо отозвался он. — Один из них пытался объяснить мне своё отношение к свободе очень доходчиво. Копьём. По ноге. Я скользнула взглядом по его окровавленной штанине, по тому, как он чуть переносит вес на другую ногу, осторожно оберегая раненую. — Плохо объяснил, раз ты всё ещё не покинул Арлатан, — процедила я. — На твои поиски выгнали больше стражи, чем стоит освобождение рабов. Думаю, твоя голова для них перевесит цену всех, кого ты выпустил. Уголок его губ дёрнулся, а голова чуть склонилась набок. Теперь он изучал меня уже под другим углом, и от этого в животе неприятно стянулся узел. Помочь беглецу было одним делом, а оказаться объектом его интереса — уже совсем другим. Из тех, после которых отец читает долгие лекции, глядя так, будто я принесла домой очередную проблему. И обычно он был прав. — У меня всегда были проблемы с… умением вовремя уходить, — аккуратно ответил он. — И с тем, чтобы сидеть в клетках. А вот с благодарностью… — он слегка наклонил голову. — Тут я в долгу. Как минимум один поцелуй — за жизнь. Один — за иллюзию. И один — за… — За наглость можешь получить только по лицу, — оборвала я. — И это будет уже без иллюзии. — Справедливо, — легко согласился он. — Тогда давай перейдём к сути. Ты спасла мне жизнь, забрала мой кинжал и сорвала часть маскировки. Надеюсь, не только потому, что тебе не понравился цвет? Моя ладонь невольно легла туда, где под тканью пряталась сложенная повязка. — Повязку я оставлю, — сказала я. — На память. О твоей глупости. А насчёт кинжала ещё подумаю, возвращать его или нет. — Fenedhis, — протянул он восхищённо. — Жестоко. Ты отбираешь у мужчины его лицо и оружие. Есть у тебя хоть какое-то утешительное «но»? Я вздохнула, чувствуя, как раздражение и злость начинают понемногу отступать, оставляя после себя привычную усталость. — Но, если ты не врёшь про клетки, — медленно произнесла я, — можно будет обсудить, чтобы ты продолжил их открывать. Только в следующий раз — не один и не так шумно. Он на миг застыл, и взгляд снова стал серьёзным. — Ты предлагаешь мне работу, lethallan? — негромко уточнил он. — Или это то, что в некоторых городах называют «союзом по взаимному раздражению богов»? — Я предлагаю тебе для начала доказать, что ты не работаешь на кого-то ещё хуже, — парировала я. — А потом… посмотрим. Мы снова на пару мгновений просто смотрели друг на друга в нагретом, вонючем арлатанском переулке, где пахло вином, помоями и только что ускользнувшей смертью. — Звучит как начало красивой дружбы, — наконец усмехнулся он. — Обычно в таких местах люди называют свои имена. Я качнула головой: — Обычно в таких местах люди умирают. А имена остаются у тех, кто пережил. Начни с себя. — Разумно, — он чуть склонился, кивнув почти невесомо. — Зевран. — Рук, — ответила я, чуть помедлив. — Рук, — повторил он, отрывая от плаща узкую полоску ткани и затягивая её на ране. — Очень подходит тому, кто первым делом лезет кому-то в лицо и под одежду. — Ещё одно слово — и я оставлю себе не только повязку, — предупредила я, — но и кинжал. Зевран поднял руки ладонями вперёд, демонстративно изображая смирение и полную беззащитность. Настолько «беззащитный», насколько вообще может быть человек, у которого, как я уже подозревала, ножей больше, чем у половины стражи вместе взятой. — Молчу, — покорно пообещал он. — Но если ты всё-таки решишь вернуть мне хотя бы часть того, что украла, — я буду сегодня в нижних рядах. Там, где продают верёвки для клеток и цепи для «домашнего служения». Интересно, насколько ещё можно будет испортить им день. Я хмыкнула и посмотрела на его раненую ногу. — Посмотрим, — повторила я и повернулась к выходу из переулка. — Если меня раньше не убьёт мать за то, что я задержалась. — Тогда постарайся выжить, emma lath, — негромко отозвался он. — Было бы очень обидно лишиться той, кто так хорошо целуется и так плохо слушается приказов. Я не обернулась. Просто подняла свободную руку и показала ему жест, который в некоторых кварталах Арлатана считался очень недвусмысленным ответом. За спиной тихо раздался его смех — лёгкий, искренний, такой, от которого почему-то становилось чуть легче дышать. Легче, но ненадолго. Мир всё равно чуть поплыл от усталости и уходящего адреналина. Я сделала шаг из тени переулка в полосу солнечного света — и всё на миг вспыхнуло белым, а затем утонуло в темноте. Будто кто-то резким движением сорвал с глаз зрачки, оставив только ослепляющую пустоту. Воздух из груди вышел с хрипом, камень под ногами поплыл, и мне пришлось ухватиться пальцами за шершавый край стены, чтобы не врезаться лицом в мостовую. — Отлично, — процедила я сквозь зубы, зажимая веки. — Помогла на свою голову. В глазах была только ровная и давящая тьма. Никакого движения, никакой глубины. Пустота, за нити которой я только что дёргала, решила дёрнуть в ответ, и отобрала зрение, оставив мне только шум рынка. Гул голосов накатывал со всех сторон — рваный, многоголосый, с запахами жареного теста, пота, специй и лошадей. Я зажмурилась ещё крепче — хуже всё равно уже не было — и сделала шаг вперёд, на звук. Главный фонтан всегда ревел громче всех. Вода билась о камень так, что этот шум невозможно было перепутать ни с торговыми выкриками, ни со звоном металла. На него и можно было идти, как на маяк. Я двигалась медленно, нащупывая путь ступнями, считывая пространство кожей: шаг, ещё шаг, чьё-то плечо, в которое я врезалась, тихое ругательство, запах мокрой шерсти и скрип корзины у проходящего мимо мальчишки, влажный холод от струй воды, наконец ударивший в лицо. Каменная кромка фонтана нашлась под пальцами, как знакомая, до гладкости стёртая книга. Я опустилась на неё, всё ещё не открывая глаз, и позволила себе просто сидеть, слушать воду, чувствовать, как тьма под веками медленно трескается. Сначала в ней появились смутные серые пятна, как тени от облаков. Потом — размытые силуэты людей, полосы света и тени. Наконец, линии стали чётче: край чаши фонтана, влажные камни под ногами, блики на поверхности воды. Я несколько раз осторожно моргнула, проверяя, вернулся ли мир полностью. Вернулся. Не такой красивый, как мог бы быть, но вполне достаточный, чтобы дойти до дома, не убив по дороге ни себя, ни кого-то ещё. Впереди меня снова начинался рынок, гул, запахи и каменные знаки Эльгарнана над арками. Я крепче сжала свёрток с травами и, пробираясь обратно к дому, поймала себя на том, что одна мысль зудит в голове не хуже слов Анариса — тех, что застряли там ещё до мальчишки и до беглеца: Обернётся ли моя сегодняшняя глупость очередной проблемой? И могу ли я оставить этот кинжал себе навсегда?

*******

         К вечеру запах рынка уже должен был выветриться из моих волос, но мне всё равно мерещилось, что вонь тянется за мной вверх по улицам — от нижних рядов до самых ворот имения Соласа. Мама уснула после лечебного отвара, оставив на столе пустую чашку и короткое: «Поздно не возвращайся», в котором не было ни грамма веры в собственные слова. Но именно этого, кажется, мне и было достаточно — не запрета, а попытки сделать вид, что он есть. Сменив платье на привычную тунику с поясом и штаны, я спрятала кинжал Зеврана в ножны — туда, где обычно лежал мой, — и только после этого вышла из дома и направилась к Соласу, который велел явиться к вечеру. Дом Соласа не был дворцом. В пантеоне, где каждый бог норовил обложиться собственным величием — башнями, залами, статуями, живыми лабиринтами, — его жилище выглядело почти скромно. Небольшое каменное здание, частично утонувшее в склон холма. Никаких величественных колонн, никаких барельефов с собственным лицом — только резная дверь с узором, который большинство принимало за очередную прихоть Арлатана, а я — за карту. Камень у стен был светлее, почти серебристый, с тонкими лириумными жилами, уходящими вверх, в арки. Сад перед входом был скромным по меркам жрецов, но слишком ухоженным по меркам «простых» элван: низкие деревья, плетущиеся по стенам, и вода, текущая по вырезанным в камне желобкам. Я остановилась перед дверью на секунду дольше, чем нужно, сжимая пальцами край туники. Втянув воздух носом, я на мгновение замерла, пытаясь отделить запах влажного камня от лириума, шерсти волка от целой россыпи чужих запахов, будто вокруг Соласа уже собралась стая, а дом к ней привык раньше, чем я. Стражи у входа, разумеется, не было. Солас никогда не любил выставлять силу напоказ. Вместо неё у дверного косяка светилась узкая лириумная линия — знак, который он оставлял для «своих». Я коснулась её пальцами, и тепло чуть кольнуло кожу, узнавая меня. Дверь открылась почти бесшумно, впуская меня в короткий и прохладный коридор. Камень под ногами отдавал в ступни лёгкой дрожью, а в стенах тихо шептал лириум, поднимая по коже легкие мурашки. Мои шаги глухо отзывались от стен, которые казались продолжением сада. Носок обуви ненадолго застыл у бледной линии корня, выведенного по камню, а взгляд скользнул выше — туда, где корень уже переходил в ствол дерева, тянущегося вверх, к ветвям, теряющимся в потолке. Между этими ветвями едва заметными линиями были вписаны силуэты духов — вытянутые, светящиеся, больше похожие на вспышки молний, чем на живых существ. Один раскидывал тонкие, как корни, крылья над нарисованными холмами и рекой, словно накрывал их собой, а другой казался полуразмытым и отдающим чёрным, будто шагал из леса прямо в камень. Стоило мне пройти мимо, как белёсые линии на миг показались живыми — словно Тень, прижатая к камню, шевельнулась и снова застыла. На секунду я задержалась у стены и кончиками пальцев коснулась того духа, чьи контуры отдавали почти чёрным. Пёстрые крылья, длинный хвост, разветвлённый на конце — силуэт казался чужим и одновременно неприятно знакомым, как сон, который никак не удаётся вспомнить. — Чёрный Дух? — прошептала я себе под нос. — Фалон’Дин или Диртамен… Или Анарис?.. Из глубины дома донёсся приглушённый голос, а следом — другой, более резкий смех. Звук, как ножом, перерезал ниточку моего внимания. Я моргнула и резко отдёрнула пальцы от камня, словно случайно тронула что-то живое. Но даже убрав руку от этого духа, мне хотелось ещё раз провести по линиям, чтобы убедиться, что они неподвижны, что Тень и правда прижата к камню. Вместо этого я только скользнула взглядом по контуру, запоминая его, и двинулась на звук голосов. Коридор незаметно расширился, и вместе с ним, казалось, распахнулся весь дом. Узкий проход вышел в просторную комнату, где свет собирался островками — над столом, вдоль стен, в нишах с картинами, — мягко выхватывая из полутьмы детали и оставляя остальное в тени. Я ожидала застать Соласа одного, как обычно, склонившимся над картой, с бокалом в руке и очередным спокойным «нам нужно кое-что обсудить». Но стоило свету от ближайшей сферы скользнуть по моему силуэту и разогнать тени у порога, как стало ясно, что в этот раз всё иначе. В комнате уже были другие. Солас, впрочем, стоял там, где я и привыкла его видеть. Ладони упёрты в край стола, плечи чуть поданы вперёд над развернутой картой, на которой были Арлатан с его кварталами, окружающие леса, изломанные линии рек, аккуратно вытянутые тонкими чернильными штрихами, и горный кряж на западе, обведённый блеклым кругом. Рядом лежали несколько камешков и фигурок, и по тому, как его пальцы всё ещё касались одной из них, было ясно, что ещё миг назад он что-то показывал. Ближе всех к нему стояла стройная девушка с такой бледной кожей, что казалось, под ней проступает снег, а не кровь. Белоснежные волосы были заплетены в косу, выбившиеся пряди тонкой вуалью ложились на висок, белые ресницы отбрасывали почти невидимую тень на ледяные глаза, блестящие чуть хищным огнём. Её невероятно красивое лицо с прямым лбом пересекали тонкие линии валласлина Митал — глубокого золотисто-зелёного цвета, как листва под солнечным светом, придавая её красоте почти божественную строгость. Серебристо-голубая экипировка из драконьей кожи облегала её так, будто была вырезана по одному только её силуэту: узкие плечи, тонкая талия, ремни на бёдрах, к которым был пристёгнут нож с рукоятью цвета инея. Она говорила и жестикулировала так оживлённо, что длинные пальцы буквально резали воздух, а локоть едва не снёс один из камешков на карте как раз в тот момент, когда я вошла. Именно её голос я слышала ещё в глубине дома. Чуть правее от неё стоял высокий элван с такой ровной осанкой, будто спину ему когда-то подпёрли к дереву и так и оставили. Лицо у него было на первый взгляд обычным, почти простым: прямой нос, мягкие, неострые черты, овальный подбородок, небольшой рот, зелёно-чёрный валласлин Силейз. Такое лицо легко затерялось бы в толпе, если бы не глаза. Глаза — светло-зелёные, как мох под тенью деревьев, — выдавали в нём того, кто слишком часто видел последствия, а не причины. Соломенные волосы были убраны назад простой лентой, несколько прядей выбились и мягко ложились на лоб, придавая ему ещё более «лесной» вид. Изумрудная мантия, застёгнутая у горла, падала ровными складками, а подол едва касался сапог. От него тянуло влажной землёй и травами: эльфийский корень, свежесорванные листья, терпкий аромат отваров, въевшийся в ткань так же прочно, как в кожу рук. Его палец застыл на краю карты, и, пока остальные ещё договаривали реплики, он уже смотрел на меня — не в упор, не враждебно, а так, словно я прервала мысль, и теперь ему пришлось включить меня в её продолжение. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, сидел широкоплечий маг, застывший, как высеченная из камня статуя. Серебристые волосы были собраны назад, открывая резкие, угловатые черты лица и высокие скулы, а на лбу красовался чёрный валласлин Фалон’Дина. По смуглой коже местами будто проступала тень тёмной магии — тонкие линии, похожие на застывшее свечение под кожей, то ли шрамы, то ли следы ритуалов. Одеяние у него было похоже на моё: тот же чёрный крой, только по краю шла тонкая изумрудная кайма, подчёркивая прямую спину и узкую талию. В нём было что-то от элвана, слишком хорошо знакомого с мёртвым покоем — и именно поэтому не доверяющего живым. Над ним, едва ли не нависая через спинку стула, стоял ещё один элван — выше меня на голову, с растрёпанными кудрявыми рыжими волосами, собранными в небрежный хвост, из которого выбивались пряди, словно сами отказывались лежать спокойно. Ладони он держал на спинке стула, и казалось, ещё чуть-чуть — и он просто перелезет через неё. Лицо — живое, открытое, с россыпью веснушек по переносице и скулам, как капли солнца на коже. Золотисто-зелёная экипировка, похожая на ту, что была на девушке, облегала его так, будто он в ней родился: драконья кожа повторяла линию плеч и рук, а по краям шли тонкие, почти незаметные швы, напоминающие молнии. Я машинально поискала на его лице узор валласлина и на миг запнулась взглядом, не найдя ни одной линии. Чистая кожа там, где у большинства уже давно были выжжены ветви их богов, выглядела почти вызывающе. — Хм… — выдохнула я, чуть склонив голову к плечу. От него тянуло лёгким запахом озона и чем-то таким, что одновременно напоминало солнце перед грозой и первый удар грома. Будто воздух вокруг него всё время ждал, когда его, наконец, прорежет разряд. Ближе ко мне, по правую руку от стола, на массивном деревянном стуле вольготно устроился до болезненного знакомый силуэт, небрежно покачивая одной ногой. Болезненного лишь потому, что вместе с этим силуэтом в голову тут же врезались обрывки воспоминаний: Сарел, вспотевший после очередной тренировки, его смех, глухие удары и голос наставника, спокойно указывающий на ошибки. Я на миг прикрыла глаза, сглатывая внезапную, почти физическую жажду увидеть брата ещё раз, и позволила этой боли пройти волной, смывающей всё остальное. И только потом я снова подняла взгляд, всматриваясь в лицо того самого наставника. Тёмно-каштановые волосы были, как всегда, зачесаны назад так аккуратно, что казались выстроенными по линейке, а на лбу и скулах тонкими ветвями расходился валласлин Митал — будто дерево пустило корни прямо в кожу. Лицо было спокойное до наглости: правильные черты, прямой нос, выверенная линия губ. Лишь лёгкий лукавый прищур выдавал элвана, который видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком хорошо умел прятать мысли. Фелассан даже не попытался сделать вид, что поражён моим появлением — только уголок рта дёрнулся чуть сильнее, как у того, кто заранее знал, что я всё равно здесь окажусь. Его присутствие рядом с Соласом меня не удивляло. Он был его правой рукой, тенью, что движется следом за волком. Удивило другое. Чуть поодаль от Фелассана, оперевшись бедром о край стола так, будто этот дом принадлежал ему не меньше, чем хозяину, стоял ещё один элван. Полубоком к карте, полубоком к двери — как тот, кто привык занимать пространство, не спрашивая разрешения, и всегда оставляет себе обзор на выход. Зевран. Плащ на нём был уже другой — обычный, зелёный, без следов пыли и грязи, без свежих прорех от копья или меча. Ногу он всё ещё держал чуть в стороне, но опирался на неё куда увереннее, чем в переулке. При моём появлении его взгляд лениво скользнул к двери, зацепился за меня и ощутимо потеплел в уголках глаз. Улыбка на губах вышла не такой широкой, как на рынке, но достаточно явной, чтобы я поняла: наша встреча в переулке, кажется, не была случайной. И, похоже, инициатором был не он. — Рук, — голос Соласа разрезал шум тихих разговоров так мягко, что я рефлекторно вскинула взгляд на него и выжидающе сцепила руки за спиной. — Проходи. Мы как раз обсуждали, кого из безрассудных добровольцев стоит посвятить в мои планы. Несколько пар глаз повернулись ко мне почти одновременно. Я машинально выпрямилась, расцепив руки и нервным жестом закидывая сложную косу за плечо. Чувствовала себя я примерно так, будто вошла не в дом Соласа, а в уже начавшийся штурм крепости, куда меня пригласили с опозданием. Первой тишину прорезала беловолосая. — О! — она чуть подалась вперёд, так что коса качнулась за спиной. — Значит, это она! — Мерриль, — мягко напомнил Солас, даже не поднимая голоса. — Что? — она вскинула на него глаза, потом на меня, и виновато, но без тени смущения улыбнулась. — Ладно. Я постараюсь быть спокойнее. Как Валендриан. Полнейшей занудой. Я хмыкнула, чувствуя, как напряжение в плечах чуть-чуть отпускает. Мы с ней явно подружимся. — Проходи, Рук, — повторил Солас, вновь наклоняясь над картой и только краем взгляда отмечая меня. — Раз уж ты сегодня так усердно вмешивалась в дела Эльгарнана, будет честно вмешать тебя и в мои. Ощущая на себе взгляды, скользящие по мне от обуви до макушки, я сделала несколько шагов к столу и встала рядом с Соласом. Свет от ближайшей сферы мягко прошёлся по коже, выхватывая пустое место там, где когда-то был валласлин, и я почти физически ощутила, как каждый в комнате по-своему прикидывает, как меня можно использовать. Каждый — по-своему. И каждый — для себя. — Раз уж вы так на неё смотрите, — не выдержала Мерриль и махнула в мою сторону рукой, — может, начнём с очевидного? А то она ещё подумает, что мы — духи. — Некоторым из нас до этого и правда недалеко, — сухо заметил широкоплечий маг, даже не размыкая скрещённых на груди рук. По губам Соласа скользнула едва заметная тень улыбки. — Хорошо, — согласился он. — Раз уж ты здесь, Рук, пора познакомиться с теми, кому я доверяю. Он слегка кивнул в сторону остальных: — С теми, кто, возможно, окажется рядом с тобой, если ты решишь не стоять в стороне, когда Эльгарнан сделает свой ход. Он на миг задержал взгляд на карте, чуть дальше Арлатана. — И не только он. Солас чуть отстранился от стола, освобождая мне место и перед картой, и перед теми, кого хотел представить. — Мерриль, — кивнул он на беловолосую. — Магия льда. И, заодно, защита, контроль пространства, тонкая работа с тем, как превратить противника в аккуратную ледяную статую с шипом в нужном месте. — И иногда агрессивное растапливание, если кто-то из своих под руку попадётся, — бодро вставила она, сияя так, словно говорила о чём-то очень приятном. — Но это только по необходимости. Вот с Зевраном я бы подождала, пока сам попросит. Я не удержалась от короткого смешка и чуть кивнула: — Приятно… познакомиться. — Это пока ты не видела, как она злится, — негромко заметил рыжий, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Абелас, — продолжил Солас, кивнув на рыжеволосого. — Стихийная магия, в основном молнии. Поддерживает связь с нашими агентами, умеет пересекать большие расстояния быстрее, чем в его голове успевают созреть здравые доводы, и обладает выдающимся талантом нарабатывать себе проблемы. И другим. — Он на миг скосил взгляд на него. — Желательно тем, кто стоит по другую сторону от нас. — И иногда очень убедительные аргументы для тех, кто думает, что успеет увернуться, — лениво улыбнулся Абелас, чуть наклонив голову и подмигнув мне. — Приятно видеть ту, кто уже успела поссориться со стражниками и остаться в живых. — Я не ссорилась, — автоматически возразила я. — Я просто… — …спасала дурака, который прыгнул не с той крыши, — закончил за меня голос у края стола. Я дёрнулась, переводя взгляд на фигуру в изумрудной мантии. — Валендриан, — представил его Солас. — Магия созидания. Целительство, поддержка, восстановление. И вечное напоминание о том, что у любых наших действий есть последствия. — Кто-то должен напоминать, — спокойно парировал Валендриан, чуть склонив голову. — Рад, что ты осталась жива, Рук. После… выходки Зеврана. Это значительно расширяет мой фронт работы. — Очаровательно, — пробормотала я, вскинув бровь. — Фенрис, — коротко кивнул Солас на элвана с валласлином Фалон’Дина. — Энтропическая магия. Смерть. Некромантия. Работа с останками, памятью тел, ритуалами. Он знает, какие обряды потребуют каких костей, каких имён и какой крови. И в какую фазу луны или при каком положении солнца над полем жрецы предпочтут творить самое омерзительное из того, что им приходит в голову. Сереброволосый едва заметно повёл плечом, словно чужие слова легли на них лишним грузом. — Отмечу, что я жизни не забираю, — глухо произнёс он. — Я их учитываю. И помню. — Очень… успокаивающе, — пробормотала я, задерживая взгляд на его изящных пальцах, которые никак не вязались с широкими плечами. — Фелассан, — взгляд Соласа скользнул к стулу справа. — Магия элементов, в первую очередь земли. Опора, укрепления, логистика, тактика. С ним ты уже знакома. — К сожалению, — выдохнула я. — Взаимно, lethallan, — отозвался Фелассан с чуть более широкой, чем обычно, улыбкой. — Но, признаюсь, видеть тебя вне тренировок твоего брата куда занятнее. Воздух на вдохе обжёг горло, будто он ударил не словами, а кулаком. Сердце на миг защемило так, что захотелось либо вцепиться ему в лицо, либо развернуться и уйти. Я всё же выбрала третий вариант — просто промолчала. Взгляд Соласа сместился к краю стола, туда, где стоял Зевран. — И, наконец, — произнёс он так, будто ставил точку в длинной строке, — огонь. Умение поднять достаточно шума, чтобы все смотрели на него, пока кто-то более тихий работает головой, а не одними инстинктами. Хотя, признаюсь, иногда он умеет работать и тихо. Просто далеко не всегда считает это забавным. Зевран. — Это звучит куда лояльнее, чем «ножи и дурные решения», — негромко рассмеялся Зевран, чуть склоняясь в полупоклоне. — Но я не возражаю. Я поймала его взгляд и, как назло, сразу услышала в ушах шум рынка, увидела тот самый переулок и почти ощутила на губах вкус лжи, которой пришлось притвориться правдой. — Ты всегда не возражаешь? — сухо уточнила я, даже не рассчитывая на ответ. Зевран только шире и наглее улыбнулся, как будто это и был весь его ответ. Солас едва заметно качнул головой и развернулся ко мне полностью, положив ладонь на моё плечо. От его прикосновения по коже пробежал знакомый холодок — тот самый, от которого на тренировках приходилось засовывать свою злость поглубже в голову и дышать ровнее. — А это, — сказал он уже для остальных, — Рук. Его пальцы чуть сжали моё плечо, а взгляд не отрывался от моего лица. — Магия духа. А точнее — Пустоты. — продолжил Солас. — То, что лежит между, вокруг и под всеми вашими стихиями. Та, кто слышит Тень так, как вы — свои элементы. Несколько секунд в комнате стояла тишина, в которой я слышала только собственный пульс и едва уловимый шепот лириума в стенах. — Неловко, — первым отозвался сбоку Абелас. — Про нас ты уже всё рассказал, а она так и молчит. — Мне казалось, за меня уже всё сказали, — буркнула я, отчётливо чувствуя себя здесь самой младшей. — Они знают, какой силой ты владеешь, — спокойно вмешался Солас. — Но не знают, кто ей управляет. Скажешь пару слов? Или хочешь, чтобы за тебя говорили старшие? Я чуть дёрнула плечом, сбрасывая его руку, и вскинула подбородок. — Рук, — повторила я вслух, как будто закрепляла это имя и за собой, и для них. — Вспыльчивая, решительная, прячу боль за сарказмом и регулярно подставляю шею под удары. Умею наводить иллюзии, залезать в чужие головы и, возможно, однажды научусь сначала думать, а уже потом злиться. Тогда список моих достоинств, говорят, должен расшириться. — Подходит, — удовлетворённо заметил Фелассан. — И по тону, и по сути. — Рада, что прошла ваш строгий отбор, hahren, — отозвалась я, чувствуя, как у губ зарождается кривая усмешка. Солас позволил этой перепалке прожить пару ударов сердца и разрезал её лёгким взмахом пальцев над картой. Сфера над столом отозвалась короткой вспышкой, и свет сгустился вокруг чернильных линий, на которые указывал Солас. — Теперь, когда формальности соблюдены, — сказал он, — вернёмся к тому, зачем вы здесь. Он провёл ладонью по карте, и свет послушно скользнул вслед, высвечивая знакомые очертания Арлатана, леса вокруг и горный кряж на западе. — Здесь, — кончик его пальцев остановился на символе храма, — главный жрец Эльгарнана собирает новых рабов. Официально — для укрепления благословения города. Неофициально… — он чуть сильнее прижал пальцы к карте, и свет над храмом потемнел, как будто его чем-то закоптили. — Для очередного ритуала. Я почувствовала, как пальцы сами сжались на поясе — там, где в ножнах были спрятаны кинжалы. — Сегодня днём, — продолжил Солас, не глядя на меня, но я всё равно чувствовала, как его внимание отмечает каждое моё движение, — один очень усердный помощник жреца едва не оказался к ритуалу куда ближе, чем рассчитывал. Его губы сложились в довольную, почти хищную улыбку. — Вместо того чтобы дождаться удобного момента и тихо забрать рабов во дворец, в нижние темницы, он умудрился столкнуться на рынке с некстати оказавшимися там кинжалом и иллюзией. — Случайности, — негромко вставил Зевран. — Их все так любят. — И всё же, — Солас поднял взгляд на меня, — эти «случайности» позволили нескольким десяткам элван уйти из-под рук Эльгарнана. В ответ жрец приказал ускорить подготовку к ритуалу, но вместо того чтобы просто подбирать новых жертв, велел тому самому помощнику… Свет над городом сместился к западу, туда, где карта уходила в лес. — Через два дня, — сказал он, после короткой паузы, не отрывая от меня взгляда, — помощник жреца отправится в Тирашанский лес. Его задача — найти вход в замершие глубины, к сердцу Титана, и пройти туннель до конца. Сам он не понимает, что именно ищет, но несёт с собой инструкции и чужие идеи. И то, что он найдёт, мне не хочется видеть в руках жрецов. — И ты хочешь, чтобы мы… — начал Абелас. — Чтобы они, — мягко поправил его Солас, и свет от сферы словно сузился, подчёркивая только два силуэта — мой и Зеврана. — Выследили его, узнали, что именно планирует жрец Эльгарнана, и не дали этому плану завершиться. Я вскинула бровь. — Мы же не собираемся убивать «обычного» помощника жреца только за то, что его послали за информацией, — медленно произнесла я, чувствуя, как поднимается привычная тяжёлая злость. — Сейчас это звучит именно так. А я думала, ты против бессмысленных жертв. — Если бы он был обычным, — спокойно ответил Солас, — мы бы не стояли здесь и не обсуждали его устранение. Свет снова сместился к храму. — В последний раз по его распоряжению в жертву были принесены три дочери наших агентов, — продолжил он. — Их выкрали прямо из домов, ночью, из колыбелей. Именно этот «обычный» помощник составлял списки и решал, кто «подойдёт лучше». Жрец лишь произнёс слова ритуала. Я втянула воздух сквозь зубы, размытым взглядом уставившись на карту. — Он не перо в руке жреца, Рук, — мягче добавил Солас. — Он тот, кто решает, кого этим пером вычеркнуть из живых. — И что именно ты хочешь от меня? — спросила я. — Чтобы он стал ещё одной чернильной кляксой в списках жреца? — Наоборот, — уголок его губ едва дрогнул. — Чтобы ты стала причиной, по которой его списки закончатся. Он провёл пальцем от храма к отметке леса. — Задача проста в формулировке и сложна в исполнении. Выследить его, когда он выйдет из города. Узнать, что именно он знает. Забрать инструкции. И проследить, чтобы знания о сердце Титана не вернулись к Эльгарнану. — «Проследить» звучит очень… обтекаемо, — заметила я. — Ты достаточно взрослая, чтобы понять, что я имею в виду, — тихо ответил Солас. — И достаточно умна, чтобы сделать это так, как посчитаешь правильным. Он на миг отвёл взгляд от карты и обвёл нас всех. — И ты не пойдёшь одна, — добавил он. — Раз уж ты сегодня на рынке сама предложила кое-кому «не работать одному». Солас на секунду замолчал, так, будто прислушивался не только к нам, но и к тому, как отзовётся сама Тень. — Поэтому, — продолжил он наконец, — тебе понадобится напарник. Кто-то, кто умеет растворяться в толпе, ходить по крышам и вовремя подставлять чужие спины под удары вместо твоей. Я уже знала, к чему он ведёт. Тело отозвалось раньше мысли: под рёбрами неприятно потянуло, словно меня заранее поставили на место фигуры, которую собираются походя двинуть по доске. Солас перевёл взгляд к краю стола: — Зевран пойдёт с тобой. Конечно. Я медленно выдохнула. — Разумеется, — пробормотала я раздражённо. — Кто же ещё. Зевран коротко хмыкнул, будто именно такого ответа и ждал, — и эта усмешка только сильнее взбесила меня. — Признаться, я бы и один справился, — протянул он, отталкиваясь от стола и разворачиваясь ко мне уже полностью. — Не уверен, что вообще разумно отправлять её на задание. Ей сколько… лет восемнадцать? — Подожди, — я вскинула ладонь, обходя стол и делая шаг ему навстречу. — Ты говоришь так, словно это меня к тебе прицепили, а не наоборот. Я не просила себе хвост из наёмника, который любит падать не с тех крыш. Солас негромко кашлянул, и я остановилась, скривив губы. — И мне девятнадцать, — добавила я. — О, — он чуть склонил голову, разглядывая меня с преувеличенным уважением. — Тогда я спокоен. На целый год старше и, несомненно, мудрее, чем я думал. Почти внушает доверие. — Lethallan, — мягко вмешался Фелассан, — ты буквально сегодня предложила ему «не работать одному». — Это было фигурально, — процедила я, отчаянно пытаясь не наброситься на Зеврана. — В рамках одной конкретной драки и одного освобождения рабов. А не как пожизненный контракт. — Я тоже люблю думать, что наши договоры носят сугубо ситуативный характер, — задумчиво отозвался Зевран. — Кажется, ты уже жалеешь, что вмешалась на рынке? — Я не нуждаюсь в няньке, — упрямо сказала я, сцепив руки на груди и, к своему раздражению, действительно начиная жалеть, что помогла ему. — Я справлюсь одна. Он наглый, шумный… Я осеклась, встретившись с его откровенно довольным взглядом. — …и слишком хорошо знает это, — договорила я глухо. — Прекрасно, — тут же согласился он. — Я наглый и шумный, но ты не справишься с этим одна. Этот помощник жреца по силе превышает тебя раза в… три? Почему я вообще должен уговаривать её? — он повернулся к остальным, но говорил явно для меня. — Она ведёт себя как ребёнок. Я не прошу тебя любить меня. Ты будешь разбираться с тем, чего не вижу я, а я — с теми, кто попытается зайти тебе со спины. Мы оба будем делать то, что умеем. Никто никому не нянька. — Если мне понадобятся твои услуги, я скажу, — бросила я, чувствуя, как злость держится уже больше из упрямства, чем по делу. — Не сомневаюсь, — так же резко отозвался он, и на миг с его лица слетела привычная маска наглой беззаботности. — Очень громко и в самый неудобный момент. — Я ему не доверяю, — резко сказала я, разворачиваясь к Соласу и ткнув пальцем в сторону Зеврана. — Он едва не попался обычным стражникам. Шума навёл больше, чем было нужно. В глазах Зеврана что-то весело вспыхнуло. — И всё же я стою здесь, а не гнию в переулке, — заметил он. — Значит, это сработало. Какая-никакая, а проверенная тактика. — Конечно, — кивнула я. — Лечь кровавым пятном под ноги случайной прохожей и надеяться, что она окажется достаточно доброй, чтобы не перерезать тебе горло. Великолепная тактика. Прямо просится в летопись. — Не всякий кинжал идёт к горлу, Рук, — лениво улыбнулся он. — Иногда — к верёвкам на запястьях. — Вот! — выпалила я, дёрнув рукой в его сторону ещё раз, будто подводя итог. — Наглости больше, чем здравомыслия. — Как знакомо… — почти беззвучно выдохнул Солас, и я могла поклясться, что это услышала только я. — Хватит, — негромко, но достаточно отчётливо произнёс Валендриан. Он отнял палец от края карты и выпрямился, переводя взгляд с меня на Зеврана и обратно. — Ссориться у стола бессмысленно, — спокойно сказал он. — Особенно когда вам вдвоём предстоит идти в Тирашанский лес. Это не рынок и не крыши. Там нестабильная почва, лириум выходит на поверхность, звери… — Я знаю Тирашанский лес, — перебила я резко, даже не дав ему договорить. Слова вырвались слишком быстро, и на миг в горле снова поднялся запах сырой листвы и камня, дрожь земли под ногами, крик, от которого трещит череп изнутри. — Мне не нужно наставление, где там опасно, — добавила я уже более ровным голосом. — Я была там раньше, достаточно близко к горам, чтобы… запомнить. В комнате что-то едва заметно сдвинулось, словно воздух на секунду стал тяжелее. Абелас медленно сузил глаза. Фелассан поднял взгляд на меня поверх стола чуть внимательнее, чем того требовала ситуация. А Мерриль прикусила губу, будто ловя несказанное. — Тем лучше, — спокойно подвёл черту Валендриан, и только лёгкая морщинка между бровей выдала, что он услышал в моём голосе больше, чем я собиралась показать. — Значит, хотя бы один из вас точно знает, куда не стоит наступать. — А второй всё равно наступит, — фыркнул Зевран. — Зато я умею быстро отскакивать. — Главное, чтобы в этот раз не в мои руки, — пробормотала я, потирая переносицу и возвращаясь к Соласу. Тот только тихо кашлянул, возвращая разговор к делу: — Вот и прекрасно. Один из вас знает лес, второй — все возможные способы умереть и ещё больше способов этого избежать. В сочетании с Пустотой это даёт нам неплохой шанс перехватить помощника жреца до того, как он доберётся до сердца Титана. — Остальным работа тоже найдётся, — добавил Фелассан, легко перехватывая инициативу. — Мерриль, Валендриан — вы двое идёте на побережье. Беловолосая тут же распрямилась, и в глазах вспыхнуло откровенное предвкушение. — На побережье? — переспросила она, быстро глянув на Валендриана. — Да, lethallan, на побережье, — кивнул Фелассан. — Там есть один шемлен, безнадёжно влюблённый в наши монеты. Он готов помочь с перевозкой освобождённых элван и требует взамен договор о торговле и новых водных путях. Однако нам нужен тот маршрут, по которому они смогут уходить в сторону Бресилианского леса, а не обратно в цепи. Он перевёл взгляд на Валендриана: — Ты оценишь, какие травы и лекарства понадобятся тем, кто переживёт дорогу и путь к кораблю. И проверишь, не решил ли наш человек по дороге заработать ещё и на их крови. — Понимаю, — тихо произнёс Валендриан. — Я подготовлю список и возьму всё, что необходимо. — И постарайся не дать Мерриль утопить этого шемлена, — невозмутимо добавил Фелассан. — Я всего пару раз… — возмущённо начала она, потом скользнула по мне быстрым взглядом и криво усмехнулась. — Ладно. Не пару. И всё равно не до конца. — Абелас, Фенрис, — продолжил Фелассан, даже не удостоив её протест отдельным комментарием. — Вы остаётесь в городе. Слежка за жрецом. Если он изменит планы, если вдруг запланирует отправиться не помощник, а он сам или кто-то ещё — я хочу знать об этом первым. — Не думаю, что он рискнёт, — протянул Абелас. — Но посмотрю, кто к нему ходит ночью. Фенрис только коротко кивнул: — Я прослежу за телами, — глухо ответил он. — И за тем, если ритуал решат переписать. — А ты? — тихо спросила Мерриль, переводя взгляд на Соласа. — Что будешь делать ты? Солас на миг задержал пальцы над картой, и свет над Тирашанским лесом едва заметно дрогнул. — Попробую ещё раз поговорить с Митал, — ответил он. — Она должна знать, что Эльгарнан тянется к тому, к чему лучше бы не прикасаться. — И, возможно, перестать считать это… побочным ущербом, — сухо добавил Фелассан, не отрывая от него взгляда. Солас сделал вид, что не услышал, и одним движением ладони развеял свет над картой. — На этом всё, — ровнее подвёл он итог. — Остальное обсудите по пути. Разойдитесь и приготовьтесь. Времени у вас немного. Стулья заскрипели по камню, и вперемешку голоса, шаги и короткие смешки снова наполнили комнату. Мерриль первой сорвалась с места, уже на ходу тараторя Валендриану про корабли, шемлена и травы от морской болезни. Абелас с Фенрисом обменялись коротким взглядом — молчаливым «встретимся у храма» без лишних слов. Фелассан, проходя мимо меня, едва коснулся пальцами моей спины и в этом коротком касании одинаково читались и «держись», и «мы ещё вернёмся к этому разговору». Зевран задержался у двери дольше всех — не настолько близко, чтобы это можно было счесть приглашением к разговору, и достаточно рядом, чтобы, по всей видимости, всё ещё считать себя частью моего вечера. И его взгляд ощутимо жёг затылок. Я уже сделала шаг к нему, пальцы так и чесались треснуть по его затылку изо всей силы, когда за спиной негромко прозвучало: — Рук. Останься. Голоса у двери стихли не сразу. Мерриль ещё успела вполголоса спросить у Абеласа, будет ли на побережье шторм, и тот проворчал что-то про ветер и приливы. Зевран лениво бросил: «Я подожду снаружи», — и только после этого дверь глухо закрылась. Тишина, которая осталась, казалась уже другой. В комнате были только мы, карта, всё ещё тёплый от недавно погасшей сферы камень и еле слышный шёпот лириума в стенах. Я медленно развернулась. Солас стоял там же, у стола, но плечи опали, а ладони больше не давили на край и просто лежали на карте, среди линий леса и гор. — У тебя есть вопросы, — сказал он спокойно, не спрашивая, а утверждая. — Задавай. Я коротко усмехнулась, хотя внутри всё сжалось от его взгляда — такого, будто он уже перебрал в голове все мои мысли до единой. — С чего начать? — выдохнула я. — С того, что ты отправляешь меня туда, где я уже однажды… не справилась? Или с того, что сам прекрасно знаешь, что ищет жрец Эльгарнана, и всё равно считаешь, что я справлюсь с этим поручением? — Начни с того, что действительно боишься спросить, — тихо ответил он. — Остальное успеем добавить. Я на миг прикрыла глаза, чувствуя, как напряжены мои плечи, и почти рухнула в ближайшее кресло, вцепившись пальцами в подлокотники. — Почему я? — шёпотом спросила я. — Почему именно я должна идти к сердцу Титана? У тебя есть некромант, есть Фелассан, есть другие агенты. Но за тем, кто ищет вход… ты посылаешь меня. После всего, что уже произошло там. Он выпрямился, скользнул взглядом по карте и кончиками пальцев коснулся всё того же участка леса. — Потому что ты уже была там, — тихо ответил Солас. — Ты знаешь, что лежит под этим хребтом. И понимаешь, как и я, за чем именно охотится Эльгарнан. Ты лучше других представляешь, насколько важна эта миссия. Я стиснула челюсть так, что заболели зубы, но всё же заставила себя выдержать его внимательный взгляд, брошенный через плечо. — Прекрасно, — процедила я. — Значит, ты посылаешь туда ту, через кого всё это уже один раз прошло. Логика железная. В следующий раз, может, сразу привяжем меня к кинжалу и бросим прямо в Хранилище? Он медленно прикрыл глаза и втянул воздух, будто считал до трёх. — Я посылаю туда ту, кто лучше других понимает, что будет, если Эльгарнан получит доступ хотя бы к осколку того, что мы там заперли, — так же спокойно сказал он. — Вернее Титаны. Или то, что от них осталось. Его палец ритмично постучал по столу поверх карты, заставляя мой взгляд соскользнуть с его глаз на линии леса и гор. — И ты помнишь, какой ценой нам достался лириум для кинжала. Какой ценой обошлось создание Хранилища. Ты слишком глубоко в этом, чтобы позволить этой миссии провалиться, Рук. Раздражение от того, что он был прав, глухо стучало в висках, и я с усилием разжала пальцы на подлокотниках кресла, заставляя себя думать хоть чуть-чуть рациональнее. Лес на карте расплылся, и на секунду вместо чернильной линии снова проступили корни, влажная земля и крик, раскалывающий череп изнутри. — Остальным всё равно? — буркнула я, но уже через один глубокий вдох глухо добавила, понимая, что дело не только в туннелях: — Он ищет не просто вход к сердцу. Он ищет способ вскрыть Хранилище… или хотя бы нащупать его и понять, что его держит. Ты это понимаешь. — Понимаю, — кивнул Солас. — Именно поэтому нам нужно перехватить того, кто принесёт ему сведения. И понять, откуда у него вообще появилась идея, что под Тирашаном спрятано что-то ценное. — Хорошо, — выдохнула я наконец, не отводя взгляда от леса. — Но тогда почему не ты пойдёшь со мной, а Зевран? Солас отстранился от карты и повернулся ко мне боком, опираясь бедром о край стола. — Потому что, в отличие от тебя, — тихо сказал он, — я слишком заметен. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз и на миг задержался на рукояти кинжала Зеврана у моего пояса дольше, чем на всём остальном. — Помощник жреца знает меня, — продолжил Солас. — Как и жрец. И моё отсутствие в Арлатане будет отмечено так же быстро, как и любое моё появление в местах, где мне «не положено» быть. Как мои люди следят за Эванурис и их приближёнными, так и за мной следят — и те, и другие. Я поджала губы, цепляясь взглядом за линии кварталов Арлатана. — С чего ты взял, что за мной или Зевраном никто не следит? — не отступала я. — Не думаешь, что за твоим домом кто-нибудь да смотрит и уже отметил, как я сюда пришла сегодня? Уголок его губ чуть дрогнул. — О, отметили, — спокойно ответил он. — И то, что ты сюда пришла, и то, что отсюда выйдешь. Но они смотрят на этот дом, — он кивнул в сторону стены, за которой был сад, — а не на все те воротца и лазейки, через которые можно выскользнуть из города. И пока мало знают о твоих способностях сбрасывать хвост. Он чуть наклонился вперёд, лениво поправляя рукав серой мантии, но взгляд так и не отрывался от меня: — И именно поэтому мне нужна твоя иллюзия, Рук. Ты сможешь сделать так, чтобы стража у ворот и те, кто следит за моим домом, увидели только то, что должны: меня — в городе, тебя — у себя дома. А не вас двоих, уходящих из Арлатана. Мой глаз едва заметно дёрнулся — то ли от его просьбы, то ли от самоуверенности на лице. Или от слишком сильной веры в меня. — То есть ты хочешь, чтобы я обманула сразу и жреца, и его шпионов, и половину городской стражи? — уточнила я. — Прекрасно, Солас. Совсем не давишь. — Ты уже обманула их на рынке, — мягко напомнил он. — Сделай это ещё раз. Только в этот раз — не ради одного удачного исчезновения из-под носа стражи в затхлом переулке, а ради того, чтобы вы вдвоём успели выйти из города до того, как они поймут, что именно надо было замечать. Не отрывая взгляда от своих рук, я медленно поднялась, поправляя ножны и тунику, давая себе ещё пару ударов сердца, чтобы переварить его слова. — Ладно, — сказала я наконец. — Будь по-твоему. Хоть звучало это как чистое недовольство, но где-то под этим, внутри, что-то тихо разжалось. После Тирашана он слишком часто смотрел на меня так, будто я — треснувший сосуд, который вот-вот рассыплется. Однако сейчас он снова смотрел на меня как на того, кому можно доверить удар. И я не знала, что бесило сильнее — его неожиданное доверие сейчас или память о том, как он этого доверия меня уже лишал. Особенно если хоть на миг допустить, что Анарис был прав. — Всё равно не понимаю, — упрямо сказала я. — После того, что было в Тирашане, логичнее было бы держать меня подальше от всего, что связано с Титанами. Запереть в библиотеке, привязать к родительскому дому… Я вскинула на него взгляд. — Но вместо этого ты отправляешь меня туда снова. Ещё и с наёмником в придачу. Сложив руки в замок перед собой, Солас сделал шаг ко мне и тихо выдохнул: — Я пытался держать тебя подальше. Большой палец его левой руки беспокойно чертил по костяшкам правой — жест, в котором угадывалась доля беспокойства, слишком непривычная для него. — Но ты не создана для того, чтобы стоять в стороне, Рук, — продолжил он всё тем же ровным голосом. — Ты всё равно каждый раз оказываешься в эпицентре. Я могу либо делать вид, что не замечаю этого, либо осознанно доверить тебе то, в чём ты действительно разбираешься. Я прикусила щёку изнутри, пытаясь спрятать то странное и тёплое чувство от его слов, которое поднялось под рёбрами. — Тогда не жалуйся, если я сделаю всё по-своему, — буркнула я. — Я не обещаю действовать так, как тебе понравится. — Я давно перестал ждать от тебя того, что мне понравится, — беззлобно отозвался он. — Я жду того, что будет нужно. Он на секунду застыл, позволяя паузе между нами затянуться, и уже отворачиваясь, добавил: — И ещё одно. Я приподняла бровь, отмечая, как у него напряглись шея и плечи. — Вернись, — сказал Солас просто. — Живой. С информацией — было бы идеально. Но в первую очередь — живой, Рук. От этой фразы лёгкая дрожь прошла по пальцам, и я спрятала её, сжав руки в кулаки. — Постараюсь, — выдохнула я. — Ради себя. А не только ради твоих планов. Он кивнул — как человек, который привык принимать неидеальные ответы, если они достаточно честны. — Иди, — мягко произнёс Солас, бросив на меня взгляд из-за плеча. — Зевран, думаю, уже успел придумать десяток вопросов и ещё больше плохих шуток для дороги. Мы ещё какое-то время молча смотрели друг на друга, будто оба проверяли, не передумал ли кто-то из нас. Потом я развернулась и направилась к двери, ведущей в коридор. У самого порога я на миг оглянулась. Солас уже снова стоял над картой, ладони упирались в край стола, плечи были поданы вперёд. Свет от сферы дрожал и стекал по чернильным линиям, и казалось, что тонкая вибрация от его пальцев расходится по карте к Тирашанскому лесу. Он явно переживал. Вопрос был только — за что именно. Или за кого. Я скривилась и толкнула дверь плечом. Даже если теперь мне придётся идти в Тирашанский лес с наглым наёмником за спиной и спать под открытым небом, — это всё равно было лучше, чем лежать в уютном доме, пока другие решают, что делать с моей жизнью.

*******

         На третий день ожидания, ещё до рассвета, сна уже не было и в помине — от волнения и от желания сорваться в город прямо сейчас. Сумрак за окном всё ещё держался, тяжёлый и ночной, только по самому краю неба начинало робко светлеть. Дом дышал сонной тишиной: в очаге лениво потрескивало оставленное с вечера полено — «чтобы не было сыро», как всегда говорила мама, — да из-за стены время от времени доносилось её недовольное ворчание. Я сидела на краю своей кровати, вцепившись пальцами в край матраса, и прислушивалась — даже не к дому, а к тому, как шепчет за стенами Тень. Иногда мне казалось, что она тоже ждёт, когда я, наконец, выберусь из этого дома. По крайней мере, вчера мама, проводя ритуал «за успешную дорогу», уверенно заявила: «Тень ждёт не меньше тебя. Она в предвкушении». Однако ответ из Тени успокоил её лишь настолько, чтобы тревога с «ты тоже хочешь погибнуть, как брат?» уступила место усталому «я знала, что Солас однажды приведёт тебя к этому». Я криво усмехнулась в темноту. По-своему она была права. Он действительно ткнул меня носом в этот путь. Но тропу к нему я начала протаптывать сама задолго до того, как Солас переступил порог нашего дома. Он всего лишь подтолкнул меня туда, куда я и без него упорно рвалась, цепляясь за любой шанс не жить тихо. В дверь тихо постучали — два коротких и один долгий стук. Этот ритм разрезал вязкую тишину комнаты, и сердце привычно дёрнулось в ответ. Это был наш условный знак, который мама придумала ещё задолго до того, как я начала спать с кинжалом под подушкой вместо деревянной игрушки. — Входи, — шепнула я, поворачиваясь к двери. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась мама, уже одетая в мою тунику и штаны. Вид у неё был такой, словно она собирается не в лес, а на войну: волосы забраны в тугой узел, ремень перетягивает талию, на плечи накинут тёмный плащ с капюшоном. На секунду у меня защемило в груди. Я привыкла видеть её в платьях, с мягко падающими складками, с руками, пахнущими травами и хлебом. Сейчас же на меня смотрела моя взрослая версия — со знакомым упрямым взглядом и тёплой улыбкой. Упрямый взгляд был в моём духе, а вот улыбка уже нет. Слишком уж в ней было много тепла. Глупо, но именно так я и представляла себя через пару сотен лет. — Сидишь, как перед казнью, da’vhenan, — тихо сказала мама, входя и прикрывая дверь локтем. — А это всего лишь очередная твоя попытка влезть туда, куда не следовало. И всего лишь утро. — Утро, в которое я отправляю своих родителей изображать меня и наёмника, — так же тихо отозвалась я. — Прости, если настроение не праздничное. Мама вздохнула, подошла ближе и принялась поправлять на мне воротник длинного халата, хотя под ним всё ещё была ночная рубаха, а в этом доме сейчас уж точно было не до того, как я выгляжу. — Я знаю, что ты переживаешь за нас. И я рада, что ты попросила нас помочь, — прошептала она. — Хоть какая-то польза от нас будет. — Польза от вас была всегда, — буркнула я, пряча за этим страх, что с ними в лесу может случиться что-то ужасное. Что тот элван, следящий за нашим домом, разозлится из-за того, что упустил меня, и выльет всю эту злость на моих родителей. За её спиной в дверном проёме показался отец. На нём был зелёный плащ, похожий на плащ Зеврана, который я вчера до ночи вытряхивала от пыли, кожаная экипировка поверх льняной рубахи, пережившие не один поход сапоги и мой запасной пояс с пустыми ножнами. Без кинжала, разумеется. Кинжал Зеврана лежал у меня за спиной. Именно он и должен был удержать иллюзию на достаточное количество времени. — Ну? — тихо спросил он, оглядывая меня прищуром, от которого в детстве хотелось немедленно признаться во всех шалостях. — Мы уже похожи на вас с этим… как его… — Зевран, — подсказала я. — И да. Почти. Я ещё раз окинула их взглядом, отмечая детали: как плащ отца прячет привычную выпрямленную спину, заставляя держаться чуть расслабленнее; как мама расправляет плечи шире, чем обычно, пытаясь уловить мою походку, а не свою. Мы вчера отрабатывали это до темноты, пока отец ворчал, что и без меня прекрасно знает, как быть скрытным и опасным. Всё-таки именно он учил меня выходить на зверя, читать лес и исчезать из чужого поля зрения. Я поднялась, босыми ступнями коснувшись холодного пола, и вздохнула. — Ладно, — сказала я. — Давайте сделаем это до того, как я передумаю и запру вас в кладовке. — Попробуй, — усмехнулся отец. — Я помню тебя ещё маленькой и знаю все твои слабые места. — А я помню тебя с простреленной спиной после нескольких ночей в лесу, — отрезала я. — Так что не провоцируй. Мама фыркнула, но улыбка слетела с её лица так же быстро, как и появилась. — Ты уверена насчёт того, кто следит? — тихо спросила она. — Что он один? Я рефлекторно поморщилась, на миг даже забыв, ради чего мы вообще всё это затеяли, и подошла к окну, отодвигая штору. — Уверена, — так же тихо ответила я, глядя на лес. — Два дня назад, когда я вернулась от Соласа, обошла весь участок по кругу, делая вид, что копаюсь в маминых грядках. Один и тот же силуэт, одна и та же тень у кромки леса. Он даже позу не сменил, пока не зевнул так, будто челюсть сейчас выронит. Глаза есть, а смотрит плохо, думает ещё хуже. На слежку его, кажется, выбирали по принципу «кого не жалко». Я пожала плечами и добавила уже чуть мягче: — Вы выйдете первыми. Он увидит «меня» и «наёмника», уходящих в лес, и пойдёт за вами. А я с Зевраном выберусь с другой стороны и направлюсь в город. Иллюзия не будет долго держаться. Так что, как только отойдёте от дома достаточно далеко, всё остальное придётся доиграть самим. — Меня прямо ободряет твоя уверенность, lethallan, — раздалось у меня за спиной. Я даже не вздрогнула — ещё пару ударов сердца смотрела в окно своей спальни, отслеживая границу леса, а потом медленно выдохнула и обернулась. Зевран уже устроился на подоконнике в гостиной — его отсюда было видно как на ладони, — поджав одну ногу под себя, будто жил здесь минимум год. Я бы поклялась, что минуту назад его там не было. Но окно было приоткрыто, и по полу тянуло холодным воздухом. — Когда ты успел?.. — начала я, вскинув бровь. — Пока ты с матерью решала, во что меня сегодня нарядить, — невинно улыбнулся он, кивнув в сторону отца. — Шучу, — добавил он небрежно, когда я фыркнула, всё ещё сомневаясь, что он и правда столько времени провёл в нашем доме. — Признаюсь, hahren, вы очень убедительный наёмник. Отец медленно повернул голову, оценивая его взглядом, и чуть подтянул наруч, словно молча предупреждая Зеврана быть посмирнее. — Если тебе так нравится мой плащ, можешь потом забрать, — сухо сказал он. — Но сначала верни мне мою дочь. Живой. — План, как минимум, совпадает с моим, — без тени иронии кивнул Зевран. — Вернуть её живой и, по возможности, невредимой. Я закатила глаза так, что на миг увидела собственный мозг. — Хватит соревноваться в заботливости, — процедила я. — Итак. Хвост один, торчит в лесу, ближе к тропе, ведущей к выходу из окрестностей Арлатана. Он увидит, как «мы» уйдём в сторону леса, и пойдёт следом. У него просто не хватит фантазии предположить, что настоящие мы в этот момент вылезаем из окна и идём в город. — А если хватит? — не отставал отец. — Тогда у него больше мозгов, чем он показал за эти два дня, — выдохнула я. — Но, честно, я верю в это ещё меньше, чем в сообразительность Зеврана. — Обидно, — вполголоса заметил тот. — Я, между прочим, очень сообразителен, когда речь идёт о том, как остаться в живых. — Но не в том, как не раздражать меня с утра, — буркнула я. Мама тихо хмыкнула и подошла ближе, обняв меня за плечи так буднично, словно мы собирались выйти на рынок за свежим хлебом. — Ладно, — сказала она. — Пора. Тебе ещё нужно переодеться. — Надеюсь, ты для начала закроешь дверь? — вежливо поинтересовался Зевран и чуть изогнул бровь так, что мне захотелось ударить его под дых, чисто из принципа. — Твой язык доведёт тебя до жертвенного алтаря, — отрезала мама, даже не глядя на него. — Давай, da’vhenan. Время. Я втянула воздух поглубже и вытянула руки ладонями вверх — сначала к маме, потом к отцу. Рукава халата тут же сползли к локтям, открывая предплечья, а по коже пробежали мурашки от холодного пола под босыми ступнями. Из приоткрытого в гостиной окна тянуло сыроватым утренним воздухом, щекотавшим лодыжки, и на миг мне отчаянно захотелось рявкнуть: «Зайди уже внутрь и закрой окно, а не сиди на нём как кошка». Но я только сильнее поджала пальцы ног, удерживая равновесие. Привычно ухватившись за первую мысль-заклинание, которая следовала за этим движением, как щелчок пальцев, я вновь и вновь прокручивала её в голове: Harel, emma halan… С каждым повтором слова ложились глубже, и магия Пустоты поднималась неторопливой волной, холодя кожу изнутри, словно кто-то провёл льдом по моим костям. Иллюзия для меня никогда не была просто игрой света и тени. Это всегда был лёгкий сдвиг в самом восприятии мира — своём и чужом. Чуть повернёшь — и реальность послушно верит тебе. Чуть перетянешь — и она начинает трескаться по швам, а вместе с ней — твоя голова. Сначала я накинула на маму свой образ: иссиня-чёрную косу на плече, тонкие бледные пальцы, еле заметный шрам на нижней губе, привычный изгиб плеч. А следом образ Зеврана на отца: хищная улыбка, ленивый наклон головы, медовая кожа, тени от ресниц под глазами, короткий шрам на скуле, чуть иное распределение веса на ногах. — Не двигайтесь, — предупредила я сквозь зубы, когда контуры их фигур даже для меня поплыли, словно я смотрела на них через воду, а кто-то невидимый уже начал крутить реальность за края. Я осторожно накладывала на них образы — как ткань, только эта ткань ложилась не на кожу, а на ауру. Мамино лицо чуть подалось вперёд, осанка изменилась, и через пару ударов сердца напротив меня стояла я. Чуть мудрее во взгляде, чуть ровнее в плечах, чем в зеркале, но всё ещё я. На отца иллюзия легла иначе. Под ней он стал выше меня на целую голову, волосы потемнели, черты лица заострились. Я чуть прищурилась и добавила знакомый надменный прищур — ровно тот, от которого у стражников в переулке начинало дёргаться веко. — Скажи что-нибудь, — велела я, опуская руки, и рукава послушно скатились обратно к пальцам. — Я бы предпочёл остаться в кровати, — лениво протянул отец голосом, который теперь звучал как у Зеврана. — Но ради того, чтобы побольше провести времени с такой прекрасной компанией, как вы все, я готов сделать исключение. Я передёрнула плечами, скривив губы, и бросила беглый взгляд на настоящего Зеврана, который уставился на моего отца во все глаза. Это не было простой забавой. Иллюзия — редкая, капризная ветвь магии, требующая крепкой связи с Тенью и ежедневных упражнений. Приличный кусок моей жизни ушёл на то, чтобы часами гонять одни и те же образы, пока голова не начинала трещать. Однако до настоящей трансформации — той, что меняет не только вид, но и запах, и вес, и само ощущение присутствия, — мне всё равно было ещё далеко. Для этого нужны были особые травы или ритуал. И, конечно, слова, которыми Солас пока предпочитал делиться только в теории. — Слишком похоже, — поморщилась я, обхватив себя руками и сминая пальцами ткань халата. — Хватит. Мама в моём облике аккуратно поправила невидимую для неё косу у плеча, будто проверяя, на месте ли то, чего на самом деле не было. — Странное ощущение, — призналась она. — Как будто я стою в чужой коже, но внутри… пусто. — Это иллюзия, — выдохнула я. — Она не трогает кровь и кости, только форму. Ты не настоящая я, mamae. Пустота не даёт веса. — Кинжал дашь или как? — буркнул отец-Зевран, протягивая ко мне руку и нагло изогнув бровь уже в его манере. Я шумно выдохнула. Полночи, по сути, я провела именно с этим клинком. Сидела на кровати, пока дом спал, и тянула через Пустоту к стали тень его хозяина — запах кожи и масла, чужой смех, манеру держать лезвие. Чем ярче и цепче аура Зеврана отпечатается на металле, тем дольше иллюзия будет цепляться за неё, даже когда я буду далеко. Развернувшись к кровати, я отбросила подушку в сторону и наклонилась, нащупывая ладонью знакомый выступ. Холод дерева ткнулся в колени, пальцы нашли рукоять и кинжал выскользнул из-под подушки с лёгким шорохом. — Любимые трофеи ближе к телу, да? — лениво протянул голос из дверного проёма. Я рефлекторно дёрнулась и обернулась через плечо. Настоящий Зевран опирался плечом о косяк моей комнаты, скрестив руки на груди. В глазах был всё тот же насмешливый блеск, от которого очень хотелось метнуть в него чем-нибудь, и желательно тяжёлым. — Я, значит, дарю тебе поцелуй и кинжал, а ты отдаёшь его другому, — добавил он с показной обидой. — Поцелуи моей дочери вообще не входят в список того, чем стоит хвастаться при её отце, — сухо заметил отец, чуть повернув голову к настоящему Зеврану. — Кинжал ещё могу признать подарком. А вот за остальное можно и получить по лицу. Я снова закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный затылок. — Я тебе его верну, — отрезала я, крепче сжимая рукоять и игнорируя жар, подступивший к ушам. — Если ты переживёшь нашу вылазку. — Как жестоко, — вздохнул Зевран, но взгляд от моего отца не отводил. — Я вложил в отношения душу и сталь, а взамен получаю угрозы. — Радуйся, что я не оставила его в переулке у тебя в боку, — буркнула я и вложила кинжал в протянутую руку отца. — Держи крепче. Иллюзии будет за что зацепиться, даже когда вы отойдёте от дома. Но всё равно ненадолго. Отец чуть повернул клинок в ладони, примеряясь к весу, и удовлетворённо хмыкнул: — Надеюсь, мне не придётся проверять, как он сидит в чьей-нибудь печени. — Если придётся — значит, кто-то подошёл слишком близко, — тихо сказала я. — И ты знаешь, что с такими делать. И пока отец ещё раз смерил Зеврана взглядом, направив на него остриё кинжала, мама подошла ближе, заглянула мне в глаза так, словно уже видела меня распластанной на земле со смертельной раной, и кончиками пальцев коснулась щеки. Это было странное чувство — смотреть на собственное лицо, наполненное такой мягкой любовью. — Мы справимся, emm’asha, — нежно произнесла она. — Ты делай своё дело. И возвращайся. На миг я прикрыла глаза и уткнулась щекой в её ладонь — как в детстве, — позволив себе вновь почувствовать, что я всё ещё её маленькая дочка, которую она выпускает погулять с остальными детьми у арлатанского озера. А потом распахнула взгляд, аккуратно убрала её руку со своего лица и обернулась к настоящему Зеврану. — Когда мы полезем в окно, — напомнила я, — я наложу на нас образы родителей. Потянешь роль моего отца? — Если это увеличит мои шансы выжить, — легко ответил он. — Можешь даже научить меня морщиться, как он. В ответ на это отец только тяжело вздохнул, а Зевран невинно пожал плечами и кивнул в сторону двери: — Ладно. Время, Рук. Чем дольше мы здесь, тем выше шанс, что наш маленький помощник уедет без зрителей. Я коротко кивнула и снова посмотрела в окно. Тьма за домом посветлела едва заметно: контуры деревьев уже были не сплошной чёрной стеной, а отдельными стволами в размытом тумане. — Идёте по тропе, — сказала я родителям, вернув взгляд на них. — Не сворачивайте слишком рано, пока он вас не увидит. Дойдёте до старой ели — там можно уйти вглубь леса. Как только почувствуете, что иллюзия спала, просто возвращайтесь другой дорогой, ближе к реке. Он всё равно будет занят тем, чтобы высматривать следы, а не вас. Мама коротко кивнула, а отец поправил плащ и вложил кинжал в ножны. — Можешь не учить меня, — сказал он, прищурившись так, что я на миг опешила, увидев на лице мнимого Зеврана такую серьёзность. — Я ещё помню, как сбрасывать хвост. — Не нравятся нравоучения? — хмыкнула я наконец, невольно дёрнув плечом от странного ощущения. — Представь, каково мне. — Какой отличный ответный урок, — вздохнул отец и, направляясь к двери мимо Зеврана, одними глазами дал понять, что любое лишнее слово будет стоить тому пары зубов. Зевран, к моему тихому удовольствию, чуть поёжился и инстинктивно отступил с его пути. — Возвращайся, — прошептала мама уже в дверях, на миг задержавшись и бросив на меня взгляд поверх собственного плеча. — Правда, emm’asha. — Ты тоже, — выдохнула я, сжимая пальцами рукава халата. — И не пытайся лезть в драку, если что. Ты — я, но без моей магии. — Это звучит как серьёзное ограничение, — хмыкнула она, накидывая капюшон. — Постараюсь не забывать. Они тихо вышли в гостиную, а затем и на улицу, впустив в дом очередную порцию сырого утреннего воздуха, и дверь мягко закрылась за ними. Я осталась в спальне с одним наёмником у двери и слишком громким стуком собственного сердца. — Ладно, — сказала я, впившись взглядом в наглое лицо Зеврана. — Вон из моей комнаты. Мне нужно пять минут переодеться и можем выдвигаться. Он неторопливо отлип от стены, заправляя за ухо чёрную прядь волос. — Как скажешь, emma lath, — протянул он. — Конечно, обычно меня просят остаться… Но я великодушно сделаю вид, что не слышал. — Зевран, — предупредила я, глядя из-под бровей. — Уже иду, — он поднял руки, сдаваясь, и отступил к двери. — Пять минут. Потом я начну волноваться. И любопытствовать. Дверь за ним мягко прикрылась, и я, наконец, смогла выдохнуть, оставаясь наедине с собой, Пустотой и дрожью в пальцах.

*******

         Окно кухни оказалось узким даже для меня. Рама холодили ладони, когда я протискивалась первой, подтягиваясь на руках и цепляясь пальцами за камень. Мамин плащ путался под коленями, капюшон норовил сползти на глаза, а наложенная сверху иллюзия платья упрямо делала вид, что всё это выглядит изящно. — Ещё чуть-чуть… — прошипела я, вываливаясь наружу и больно ударяясь коленом о промёрзшую землю. И стоило мне оказаться внизу, как сырой предрассветный воздух ударил в лицо, накрыв запахом влажной земли, дыма из чужих труб и мокрой коры. С этой стороны дом выходил к огородам и маленькому саду, а дальше тянулся забор, за которым начинались поля и дорога к городу. Поднявшись на ноги и отряхнув комки земли и травы с кожаных штанов, которые для всех остальных должны были выглядеть подолом платья, я через плечо глянула назад, как раз вовремя, чтобы услышать тихое ругательство Зеврана. — Это окно определённо не рассчитано на меня, — проворчал он приглушённо. — И на размер моего… пояса. — Если ты сейчас уточнишь «плечевого пояса», я всё равно представлю не его, — отозвалась я так же тихо и протянула руку назад. — Давай уже, великий убийца, пока никто из соседей не проснулся. Его пальцы крепко ухватились за мою ладонь, и через миг он, скривившись, протиснулся следом, задевая поясом край рамы. Двор за домом дышал всё той же вязкой предрассветной тишиной, к которой я привыкла, когда мама выгоняла меня помогать в саду. Однако тишину прорезало резкое карканье вороны на ближайшей ветке, и я на автомате скользнула взглядом в ту сторону, пытаясь понять, не чей-то ли это фамильяр. Но ворон смотрел не на нас, а на блестящее на заборе седло отцовской лошади — вернее, на серебряную цепочку амулета, свисающую с передней луки. Сама же лошадь сейчас была у соседа на чистке — так, чтобы у следящего за нами элвана даже мысли не возникло, что я могу выехать из дома верхом. Во дворе того самого соседа брякнула цепь, на которой он держал мабари, а где-то в стойле сонно фыркнула лошадь. В остальном всё оставалось тихо. — Мне идёт семейная жизнь, — вполголоса заметил Зевран, поправляя ремень. — Что скажешь? — Скажу, что если ты ещё раз пошутишь про семейную жизнь с лицом моего отца, я стукну тебя, — отрезала я и, прежде чем он успел что-то вставить, схватила его за руку и потянула к забору. Его пальцы почти сразу обхватили мои в ответ, и от этого внутри что-то невольно сжалось. Но это я первая влезла в его личное пространство, так что возмущаться было нечестно. — Давай. Идём, — добавила я уже мягче, смутившись под его насмешливым взглядом. Какое-то время мы шли молча, каждый занятый своими мыслями. Наши шаги глухо тонули в мокрой от росы траве, и эта сырость цеплялась за щиколотки, словно пыталась удержать нас. Его пальцы в моей руке ощущались как-то слишком правильно. Я вполне могла уже отпустить его — он и без меня прекрасно знал, куда идти. Бросив на него быстрый взгляд из-за плеча и заметив, как он то и дело косится на наши переплетённые пальцы, я фыркнула и всё-таки расцепила их. — Какое разочарование, — тут же протянул он таким тоном, словно я отобрала у него любимую игрушку. — Для пары, тайно сбегающей из дома до рассвета, это выглядело бы совершенно естественно. — К счастью для меня, мы не пара, — отрезала я. — Пока, — не моргнув, уточнил он. Я фыркнула ещё раз, на этот раз больше для себя, и ускорила шаг. Над полями небо уже заметно посветлело. Блеклая полоса розового и бледно-голубого тянулась над тёмной линией леса и ещё более тёмными зубцами городских стен впереди. Пока мы держали этот тихий и ровный шаг, я на ощупь проверяла тонкую натянутую ниточку иллюзии, тянущуюся от кинжала у отцовского пояса. Сейчас она ещё была крепкая, но в этом натяжении уже появлялась едва заметная дрожь. Расстояние между нами росло, и Пустоте это начинало нравиться всё меньше. — Как ты поймёшь, что иллюзия твоих родителей спала? — вполголоса спросил Зевран, наклоняясь чуть ближе и скользя взглядом по полям и кромке леса. Я дёрнула уголком губ, выглядывая из-под капюшона в сторону дома, словно могла разглядеть там, между деревьями, родителей и хвост, который, как я и ожидала, держался за ними на безопасном расстоянии. — О, поверь, я пойму, — отозвалась я, не замедляя шага. — Это не то, что можно пропустить. — В смысле ты рухнешь в обморок или в смысле начнёшь орать так, что проснётся половина Арлатана? — уточнил он. — Где-то посередине, — хмыкнула я. — Когда иллюзия рвётся, Пустота любит брать плату с мага. Иногда — зрением, иногда — рассудком. Я чуть передёрнула плечами, ощущая, как по спине прошёлся холодный ветер, хотя на самом деле он дул мягко, почти бережно. О ночном холоде напоминала разве что промёрзшая земля под ногами. — В любом случае ты это заметишь, — добавила я. — Даже если очень постараешься сделать вид, что нет. — Ободряюще, — тихо протянул он. — Тогда давай хотя бы сделаем так, чтобы к тому моменту, как иллюзия сорвётся, мы уже были далеко от дома и поближе к тем, кто отвлечёт на себя удар вместо нас. — Умение настраивать на путь — твой врождённый талант, да? — вздохнула я, скривив губы. — Я не собираюсь подставлять под удар кого попало. На секунду я задержала на нём взгляд и добавила: — Ну… разве что тебя. Мы успели пройти ещё с десяток шагов к главной дороге, когда впереди, у одного из домов, показалась фигура. Тёмное пятно на фоне светлеющего неба сперва можно было принять за очередной дымок от очага, но через пару мгновений у пятна обозначились плечи, корзина на сгибе локтя и слишком знакомый изгиб головы. — Fenedhis… — тихо сказала я, чувствуя, как внутри всё стягивается в узел. — Тётка Лианна. — Тётка? Это та, которая любит обсуждать соседей больше, чем заботиться о собственном избраннике? — так же вполголоса уточнил Зевран. — Та, которая знает маму с детства, — прошипела я. — И которой достаточно одного не того вдоха, чтобы понять, что с ней что-то не так. — Ободряюще второй раз за утро, — констатировал он. — У тебя сегодня прям талант. — Молчи, — отрезала я, скинув капюшон и выпрямляясь так, как выпрямлялась мама, когда выходила в люди: плечи чуть назад, подбородок не слишком высоко, но достаточно, чтобы не выглядеть виноватой. Ожидаемо, что Лианна нас заметила. Ещё несколько шагов — и её лицо в розовом рассветном свете сложилось в привычную мимику: сначала прищур, потом узнавание, потом то самое «о, я вас сейчас задержу на три жизни вперёд». — Тианна! — окликнула она, немного приподнимая корзину. — Ты чего в такую рань в город? И… Дейган? — она сузила глаза. — Ты же говорил, что спину беречь будешь. Я поймала на себе взгляд Зеврана из-под капюшона. Он не улыбался, но в глазах уже плясало азартное: «Ну давай, актриса». Я на шаг вышла чуть вперёд, как делала мама, если нужно было перехватить разговор. — Andaran atish’an, Лианна, — сказала я её голосом — мягким, тёплым, с привычной песчинкой усталости. Иллюзия помогала — рот двигался так, как двигался бы мамин, но интонацию приходилось держать самой. — Мы в город по делу. Надо успеть до того, как хлынет толпа. Ты же знаешь, что на улицах творится перед новым выступлением в амфитеатре. Лианна наклонилась чуть ближе, вглядываясь в моё лицо. — По делу? В такую рань? — она качнула корзиной. — Это что же за дело такое, что Тианна сама идёт, а не девчонку гонит? Я сглотнула и улыбнулась так, как мама улыбалась соседям, когда те слишком лезли в душу, — чуть виновато и чуть устало. — Рук вчера до темноты помогала мне с травами, — отозвалась я. — Пусть поспит. Не выгонять же ребёнка из постели до рассвета. — Ребёнка, — фыркнул себе под нос «Дейган», но вслух только кашлянул. Я едва не наступила ему на ногу. — А ты в город? — поспешно перевела я тему, чуть наклоняя голову. — Снова своей выпечкой торговцам день портить? — Ой, не начинай, — Лианна закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Если б они умели печь, я бы сидела дома. Да и люди всё равно идут ко мне. Не к ним. Но я сначала соберу ягоды в лесу. Она всмотрелась внимательнее и прищурилась: — Ты какая-то бледная сегодня, Тианна. Ночью не спала? На секунду я почувствовала, как подкосились колени — не из-за вопроса, а из-за того, как близко она шагнула в мою сторону. Если она протянет руку и тронет меня, то вместо привычной ткани платья наткнётся на кожу брони. Пустота нервно дёрнула в пальцах тонкую ниточку иллюзии, будто сама проверяла её на прочность. — Да так, — я чуть отвела взгляд, к полям. — Ритуал делала за здоровье дочери. Ты же знаешь, как бывает, когда Тень отвечает. Потом после сна ещё долго не отойдёшь. А с появлением шемленов всё чаще в городе болеют элван. Вот я и разпереживалась за неё. Она часто посещает город. Лианна понимающе хмыкнула. — Вот и говорю — бледная. Но на ногах, а значит, всё в порядке. — Она перевела взгляд на «Дейгана». — А ты чего молчишь, а? Дашь жене одной языком работать? Я внутренне затаила дыхание. Вот сейчас. Одно неверное слово и мне придётся оглушить Лианну её же корзиной. Зевран чуть распрямился, перенеся вес именно так, как делал отец, и картинно поправил плащ. — Если я буду мешать ей языком чесать, — почти родным отцовским тоном произнёс он, — кто потом понесёт её мешки с мукой? Ты же знаешь, Лианна: я для тяжёлой работы, она — для тяжёлых разговоров. Мне захотелось нервно рассмеяться. Это было… слишком похоже. Даже я бы поверила. Лианна прыснула и махнула в его сторону рукой, будто соглашаясь с его словами, а затем поправила на шее мех. — Вот уж правда, — сказала она. — У каждого своя ноша. Ладно, не буду вас задерживать. А то ещё, гляди, без вас город рухнет, травы не высохнут и мука до дома не дойдёт. Она прищурилась и, как я и боялась, потянулась ко мне рукой. Паника и инстинкты взвыли во мне, и я уже хотела сделать шаг назад, как в ту же секунду тонкая ниточка иллюзии, тянувшаяся от кинжала у пояса отца, дёрнулась и оборвалась. Мир на миг качнулся вместе с ней. Воздух перед глазами словно сжался в тугой узел, свет смазался в один бледный ком, а потом всё разом потемнело. Земля под ногами поплыла, и я шагнула не назад, а в сторону, теряя равновесие. — Осторожно, — Зевран оказался рядом раньше, чем рука Лианны успела коснуться моего плеча. Он подхватил меня под локоть, рывком притягивая ближе к себе. В лицо ударило знакомое тепло его тела и шершавый край плаща. Для неё это, скорее всего, выглядело так, будто я просто почувствовала слабость и муж помог мне удержать равновесие. Для меня же это была единственная опора в мире, где всё вдруг потемнело. — Я же говорил, что ей надо было остаться дома, — отцовским тоном проворчал он. — Ритуалы выматывают её сильнее, чем она признаётся. Корзина Лианны тихо скрипнула, и я чуть повернула ухо в её сторону, улавливая шорох мехового воротника и хруст мелких камешков под её подошвами. Судя по звукам, она сделала либо шаг назад, либо чуть в сторону. — Вот упрямая… — пробормотала она, и по тому, как голос прозвучал уже чуть дальше, я поняла, что она всё-таки отступила назад. — Береги себя, слышишь? И девчонку свою береги. В городе сейчас неспокойно. Я заставила себя улыбнуться и не опускать рефлекторно голову вниз, будто этим можно было заставить зрение вернуться быстрее. Но чем сильнее и дольше держится иллюзия, тем дольше Пустота держит меня в темноте. — Берегу, — ответила я, стараясь держать мамин голос ровным, только немного усталым. — И ты себя береги. Она шумно выдохнула, корзина снова тихонько скрипнула на сгибе локтя, а потом послышались удаляющиеся и ровные шаги. Запах свежего теста и корицы, въевшийся в её одежду, на миг потянулся за ней и растворился в сыром утреннем воздухе. Мы молча ждали, пока её шаги не стихнут вовсе. — Ты ничего не видишь, — негромко констатировал Зевран у самого уха. От его дыхания по шее побежали мурашки, и моей первой реакцией было выдернуть руку и отойти от него подальше. Но я лишь сильнее вцепилась пальцами в его рукав, смиряясь с простой мыслью: в таком состоянии одна я до города не доберусь. — Привыкай, — выдохнула я. — Это мой обычный откат. Особенно если держать иллюзию так далеко от себя и так долго. — Насколько «далеко»? — так же тихо спросил он. — В половину города? В квартал? В пару улиц? — В лес, — буркнула я. — Пока мои родители шли, Пустота потихоньку тянула плату за магию. Как только расстояние стало больше, чем я умею держать, — всё оборвалось, и она забрала всё сразу. Тебе ещё повезло. Иногда вместо слепоты приходят галлюцинации. — Насчёт галлюцинаций ты шутишь, да? — после короткой паузы уточнил он. — Скажи, что шутишь. — Увы, — фыркнула я. — Иногда Пустота предпочитает не просто выключить свет, а показать то, чего вообще нет. Деревья тянутся чёрными щупальцами, стены дышат, как вздувшиеся пузыри чего-то красного, а элван… — я передёрнула плечами. — …как будто их вывернули наизнанку и забыли собрать обратно. Такое себе зрелище. Его пальцы на моём локте чуть сильнее сжались. — Это было… так же, как после того, что случилось в переулке? — тихо спросил он. — Ты тогда тоже наложила на нас иллюзию. — Почти, — выдохнула я, поджав губы и чуть опуская голову. — Тогда я дёрнула иллюзию слишком резко и без подготовки. И как только шагнула из тени переулка — всё вспыхнуло белым и провалилось. Пришлось идти на звук фонтана и на ощупь сесть на его край, пока мир не соизволил собраться обратно в более-менее чёткие очертания. Я усмехнулась, хотя от самого воспоминания хотелось не смеяться, а выругаться. — Так что не переживай, — добавила я. — Я профессионал в «ничего не вижу, но изо всех сил стараюсь не врезаться в лоток с рыбой». — И после этого ты решила повторить опыт, только растянуть иллюзию до леса? — медленно уточнил он. — Ты удивительный человек, Рук. В разрушительном смысле этого слова. И спасибо, что помогла тогда. Солас почему-то умолчал о том, что твоя магия… с особенностями. — Уверена, что умолчал, — прошептала я, потянув его вперёд, заставляя идти дальше. — Но теперь ты хотя бы понимаешь, почему я не раздаю иллюзии направо и налево по любой прихоти. Он послушно потянулся за мной, крепко придерживая за руку. Дорога под ногами стала жёстче, и, вместо мокрой от росы травы, ступни ощутили утрамбованный гравий, а слух уловил мелкие камешки, которые перекатывались и хрустели под подошвами. Впереди тяжело скрипнули петли повозки, железо звякнуло о железо, и я на мгновение напряглась, прислушиваясь, насколько близко она была к нам. — Сколько это продлится? — спросил он уже менее язвительно. Я помедлила с ответом, сосредотачиваясь на том, что ощущала под кожей. Тьма под веками больше не была цельной и давящей, как сразу после обрыва иллюзии. В ней уже начали проступать едва заметные разрывы — более светлые, чем остальное, как если бы кто-то проколол иглой плотную ткань, и сквозь дырочки просачивалось утро. — От нескольких минут до полудня, — честно выдохнула я. — В зависимости от того, насколько сильно я дёрнула Пустоту за хвост. Гравий под ногами сменился более крупным, колёсные колеи обозначились чётче, и по тому, как дрогнула земля, я поняла, что по дороге впереди проехала повозка, чьи оси тяжело вздохнули. Слева донёсся отдалённый окрик, потом второй — более сонный, с протяжным зевком. И по этому звуку я узнала стражу на воротах: один всегда кричал так, будто его только что подняли с постели, а второй неизменно ругался на то, что «слишком рано для шемленов и их телег». Запахи тоже сменились: к сырой траве и земле примешались дым, горячий хлеб из ближайших пекарен, тёплая кислинка навоза и кожи, и это только сильнее убеждало меня в том, что мы приближались к городским воротам, где впереди уже собирались торговцы. — Сейчас главное — не споткнуться о чью-нибудь корзину, — пробормотала я. — И не врезаться в телегу. — Не беспокойся, — тихо ответил он и чуть изменил хватку, переплетая наши руки так, что со стороны это выглядело, будто муж просто поддерживал жену. — Если что, я возьму удар корзиной на себя. Ради сохранности вашей семейной репутации. — Ради сохранности моего носа, — уточнила я, но возражать не стала. Шум впереди стал гуще: отдельные голоса сливались в рассыпчатый гул, где уже мелькали знакомые слова — «подвинь телегу», «ещё рано, ворота не открыли», «поставь кувшины осторожнее, растяпа». Под подошвами чувствовалась уже не просто дорога, а то самое перемешанное месиво из земли, камня и десятков следов — людей, копыт, колёс. Тьма под веками снова чуть треснула, но на этот раз более отчётливо. Я моргнула, и в чёрном поле возникла мутная полоска — светлее, чем остальное, как если бы кто-то провёл кистью серой краски по чёрному стеклу, поверх тех самых дырочек от иглы. — Уже лучше, — тихо сказала я, больше себе, чем ему. — К тому моменту, как мы войдём в город, я, возможно, даже смогу отличить стражников от лошадей. — Прекрасно, — отозвался он. — А я постараюсь сделать так, чтобы стражники не пытались отличить нас от твоих родителей. Он чуть опустил голову, и я всем телом почувствовала, как меняется его осанка — становится тяжелее, спокойнее, больше похожей на отцовскую. Иллюзия вокруг нас, как тонкая ткань, чуть натянулась и легла плотнее. — Готова, Тианна? — негромко спросил он уже голосом моего отца. Я вытянула спину, как это делала мама, когда выходила к людям, и кивнула в пустоту, которая по чуть-чуть снова училась быть миром. — Готова, — ответила я её голосом. — Пойдём, пока город ещё не проснулся достаточно, чтобы нас запомнить.

*******

         К тому моменту, как каменные стены Арлатана остались за спиной, зрение почти успело вернуться окончательно. Мир всё ещё держал по краям лёгкую мутную дымку, но хотя бы перестал рассыпаться на пятна. Дорога впереди снова тянулась ровной линией, лошади под нами различались уже не только по звуку, но и по окрасу, а всадники впереди были не безликими тёмными пятнами, а вполне конкретными спинами. А если быть точнее — четырьмя силуэтами. Помощник жреца ехал первым — в плаще из дорогой, слишком мягко драпирующейся ткани, явно не предназначенной для дороги, на тёмной кобыле с аккуратно заплетённой гривой. Рядом с ним держался мечник, который, как выяснил Фенрис, славился особой жестокостью к девушкам. Не только к тем, кого готовили к ритуалам, но и к тем, кого «отдавали на содержание хозяйства». Его мне хотелось убрать первым. Чуть позади скакал наёмник, которого Абелас накануне окрестил «слишком самоуверенным, чтобы долго жить», но, понаблюдав за ним, пока мы ждали лошадей, я всё же пришла к выводу, что его уверенность держится не на пустом эго. Один раз я едва не попалась ему ещё до того, как мы покинули Арлатан, и из-за этого мне пришлось на время оставить Зеврана с Абеласом и сыграть жрицу удовольствий. С чего Зевран потом очень долго смеялся, уверяя, что я «слишком натурально вошла в роль», и теперь половину дороги мне приходилось слушать его комментарии. Зато внимание от себя я отвела, а это было важнее любых его тупых шуток. Замыкал цепочку маг в простой серой мантии без единого отличительного знака. И именно от него я ждала больше всего неприятностей. Простая ткань ничуть меня не обманывала — и Зеврана тоже. Мы уже успели разобрать эту компанию по косточкам и оба сошлись на том, что маг представляет большую опасность, чем кто-либо из них. Даже больше, чем помощник жреца по имени Лоранил, как сказал нам Фенрис. Сейчас мы держались от них на таком расстоянии, что, если бы кто-то из них и обернулся, то увидел бы в нас разве что очередную пару путников, выбравших ту же дорогу. Не хвост, тянущийся за ними от самого храма, а просто тех, кому по несчастливой случайности оказалось по пути в ту же сторону. Иногда мы всё же выпадали из их поля зрения и уводили лошадей в полосу леса, пропуская вперёд крутой поворот или затяжной спуск, а потом снова выходили на дорогу сбоку, будто случайно оказались там же, где и они. Пару раз я меняла нам детали внешности — цвет плащей, оттенок волос, масть лошадей. Неброско, на скаку, так, чтобы взгляд просто соскальзывал и ни за что лишнее не цеплялся. С каждым разом это получалось у меня всё быстрее и легче, и Пустота забирала за это всё меньше: мир уже не проваливался в глухую тьму, а лишь чуть мутнел по краям. Но больше всего в этот день я была благодарна лошади, которую для меня выбрал Абелас. Она не дёргалась от магии, не пыталась скинуть меня, когда по коже проходил холодок Пустоты, и сама подстраивалась под ритм коня Зеврана — особенно в те моменты, когда я больше слушала дорогу, чем видела её. Подо мной была гнедая кобыла с белой отметиной на морде, которая шла ровным, немного ленивым шагом, но стоило мне чуть ткнуть её пяткой, как она охотно переходила на более резвый ход. Абелас знал, что даёт. Мы ещё раз ушли в полосу деревьев, пропуская вперёд крутой поворот, и только стволы на миг закрыли нам спины Лоранила и его маленькой свиты, как Зевран негромко сказал: — Всё же мне не даёт покоя вопрос. — Какой из? — уточнила я. — У тебя их обычно три за раз. — Тот, что начинается со слов: «почему мы до сих пор не перерезали ему горло», — вежливо уточнил он. — Помощнику жреца. Этому… Лоранилу. Солас сказал устранить его как можно раньше. Я щёлкнула языком и чуть притормозила кобылу, давая ей перестроиться за его конём. — Потому что это ничего не даст, — напомнила я. — Сейчас он знает только то, что должен добраться до Тирашанского леса, до склонов Охотничьего Рога. «Лес, гора, храм» — вот и весь его священный план. Я на миг прикрыла глаза, прислушиваясь к скрипу седельной кожи и к мерному дыханию лошади. — А конкретной точки и плана у них нет, — добавила я. — Они это между собой не обсуждали. И это плохо. Но ещё хуже то, что это обсудит с ним тот, кто будет ждать у границы леса. Удерживаемая магия чуть кольнула в висках, как если бы кто-то изнутри напомнил: ты всё ещё играешь с Пустотой. Я поморщилась и потёрла переносицу костяшками пальцев левой руки. — «Сейчас он ничего не знает. Но у границ леса его будет ждать тот, кто знает всё», — почти дословно процитировал Зевран голосом Абеласа. — «Если убьёте Лоранила раньше времени, след оборвётся». — Рада, что ты слушал, — хмыкнула я. — А то я уже думала, ты был слишком занят тем, как натурально я сыграла жрицу удовольствий и отвлекла наёмника. — Я могу восхищаться сразу несколькими вещами, lethallan, — невинно возразил он. — Твоей игрой и чужими инструкциями. Но всё же… — он кивнул вперёд, в сторону спин. — Три-четыре дня пути до леса. Много времени, чтобы всё пошло не так. Он замолчал на пару ударов сердца и добавил: — И много возможностей, чтобы их тихо устранить. — Нам не нужно «тихо устранить» их, — возразила я. — Нам нужно увидеть того, кто придёт к Лоранилу у края леса. Кто передаст ему настоящие указания. Кому он служит. Если повезёт — мы увидим валласлин и хотя бы поймём, чей нос влезает в дела Соласа. — А если не повезёт? — скептически приподнял он бровь. — Никаких меток и красивых узоров. И без «я гордый служитель такого-то бога»? Я пожала плечами. — Тогда остаётся старый и надёжный способ, — спокойно сказала я. — Поймать. Привязать. Задать вопросы. Несколько раз. — А, — протянул он. — Мои любимые методы. Уже лучше. На миг он перевёл задумчивый взгляд на дорогу и направил лошадь в обход кустов. — Хотя Фенрис, уверяю тебя, выразился бы против пыток. — Фенрис может выразиться против чего угодно, — фыркнула я. — Но если мы не узнаем, откуда тянется цепочка приказов, то через месяц у нас будет ещё один Лоранил. А потом ещё. И ещё. Мы выехали обратно на дорогу. Вдалеке виднелась тонкая пыльная полоса — след от копыт их лошадей. Дистанция была достаточно большой, чтобы нас не заподозрили, и достаточно малой, чтобы не потерять их на чужой развилке. — Нам, кстати, ещё повезло, — добавила я, перехватывая поводья. — Хотя бы в том, что жрецы сейчас не доверяют элувианам. Зевран слегка повернулся ко мне, на мгновение всматриваясь в лицо, затем фыркнул и вновь уставился на дорогу. А я, вместо того чтобы следить за путём, никак не могла отвести взгляд от его волос, подсвеченных солнцем, и острых ушей, выглядывающих из-под тёмных прядей. — Это ты называешь «повезло», да? — Да, — кивнула я, мотнув головой в сторону и хмурясь от того, что на миг мне показалось, будто на меня посмотрел брат. — Если бы они полезли через Перекрёсток, мы могли бы потерять их в первой же развилке. Даже с моими иллюзиями. А так у нас есть три-четыре дня обычной дороги, пыли, пота и скуки. Я коротко усмехнулась и быстро окинула взглядом сумки с припасами и всем, что должно было выдержать ночёвку в лесу. — И шанс не упустить того, кто знает, куда именно они полезут в горах. А если быть ещё точнее — узнать откуда они об этом узнали. Он на секунду замолчал, приподнялся в седле, а затем опустился обратно, устраиваясь поудобнее. Его взгляд снова скользнул по мне, но уже чуть дольше, чем в прошлый раз. — Ты говорила на собрании про лес и что уже была там, — негромко заметил он. — Но… есть у меня ощущение, будто ты знаешь не только лес и нужный склон, но и какая именно трещина в скале покажется им интереснее других. Позволив лошади вести меня дальше, я чуть расслабила руки и не отводила взгляда от его глаз. Солнечный свет высвечивал в них янтарь, делая его ещё заметнее, и мне вдруг стало неловко, будто меня застали за тем, как я слишком долго смотрю туда, куда самой себе уже запретила. Если бы он не был таким раздражающе самоуверенным, возможно, он бы мне даже понравился. На одну ночь так точно. — В горах не так много мест, куда можно затащить юного фанатика и троих сопровождающих, не подняв лишний шум, — ответила я как можно ровнее, переводя взгляд на его губы. — Достаточно леса, достаточно камня, достаточно укромных мест, чтобы спрятать тела. Ничего необычного. — М-м, — не слишком убедительно протянул он, вскидывая бровь, когда я вернула взгляд обратно на его глаза. — И ты совершенно случайно знаешь, какие именно склоны Охотничьего Рога подходят под это описание лучше всего? Я перевела взгляд вперёд, туда, где между стволами на миг промелькнула тень волка. Лошадь подо мной настороженно дёрнула ушами, ловя тот же шорох, и я бездумно погладила её по шее. Я знаю, где под этими склонами спит то, что они не должны найти. Знаю, к чему они пытаются дотянуться. И знаю, что если Солас об этом никому не сказал, значит, и мне не следует. Вслух же я сказала: — Я умею смотреть на карты, Зевран. И слушать тех, кто знает больше меня. Этого достаточно. — Конечно, — отозвался он слишком легко, возвращая взгляд обратно на дорогу, игнорируя шорох в лесу. — Ты просто очень хорошо умеешь слушать. И очень плохо — договаривать до конца. А я-то думал, что между нами уже пробежала искра доверия. Я скривилась, отметив его ехидный тон и то, как он явно отметил моё разглядывание его лица. — Искра доверия? — пробурчала я, всё ещё поглаживая лошадь, успокаивая её, когда волк шмыгнул обратно в глубь леса. — Скажи спасибо хотя бы за то, что я вообще взяла тебя с собой. — О, я благодарен, — махнул он мне рукой, а затем опустил её и провёл ладонью по шее своего коня. — Особенно за перспективу пыток кого-нибудь кроме меня. Но всё же это не ты меня взяла — это Солас послал меня с тобой. — Перспектива может внезапно поменяться, — предупредила я. — Особенно если ты продолжишь меня доставать. Он тихо рассмеялся. — Вот видишь, — сказал он скорее сам себе. — С тобой я точно не заскучаю эти три-четыре дня.

*******

         К вечеру дорога окрасилась в ржаво-золотой цвет, а небо над лесом стало густым и тяжёлым, словно кто-то медленно накрывал мир куполом. Солнце провалилось за линию деревьев, оставив лишь узкий, упрямый просвет света, а потом и он начал таять. Лошади дышали всё громче, вдыхая сырой запах приближающейся ночи, и дыхание выходило из ноздрей белым паром. Силуэты впереди ещё подсвечивались заходящим солнцем, поэтому было легко заметить, как изменился их темп, а через пару минут они и вовсе перестали отдаляться от нас. Их лошади начали топтаться на месте, а не тянуться дальше по дороге, когда всадники один за другим спрыгнули на твёрдую землю. Один из лакеев Лоранила тут же подхватил поводья и повёл их чуть в лес. — Кажется, собираются на ночёвку, — вполголоса сказала я и, вместо того чтобы гнать дальше, увела свою лошадь с дороги, в полосу деревьев. Гнедая кобыла фыркнула, охотно переходя на шаг по мягкой подстилке из листвы. Зевран без слов повторил манёвр за мной, и его конь ступал почти бесшумно, только уши упрямо были направлены вперёд — туда, где прятались силуэты нашей четвёрки. Мы успели спрятаться в тени стволов, когда впереди, на пригорке, коротко вспыхнул огонь и тут же стих, явно заслонённый чьим-то телом. Я, может, и не успела бы заметить этот свет, если бы Зевран тихо не цокнул языком и не кивнул туда же, в сторону леса, куда ушёл Лоранил и его свита. Далеко уходить я пока не собиралась. Нужно было убедиться, что они и правда остановились на длительный привал, а не просто переждать пару часов. Увидев впереди поваленное дерево, стволом упирающееся в соседний и образующее удобную перекладину, я натянула поводья кобылы, мягко останавливая её. Кожа рук под перчатками тут же заныла — пальцы, столько часов сжимавшие поводья, наконец получили шанс вспомнить, что могут разгибаться. Плавно спрыгнув на землю, я почувствовала, как холодная, чуть влажная почва спружинила под сапогами, и как по ногам прокатилась тупая ломота, напоминающая о целом дне дороги. За спиной тихо скрипнуло седло, ремни жалобно потянулись, когда мой вес ушёл с конской спины, и та, кажется, даже вздохнула от облегчения. — Здесь, — вполголоса выдохнула я, разминая спину и перехватывая поводья, когда кобыла, почуяв свободу, потянулась к кустам. Смиренно фыркнув мне в ответ и выдохнув очередной тёплый пар, она позволила перекинуть поводья через шершавый ствол, поближе к кустам и влажной траве. Конь Зеврана встал рядом сам, словно считал себя достаточно умным, чтобы знать, где ему стоять. Но Зевран всё равно коротким движением намотал поводья на ту же древесную перекладину, шепнув ему что-то на ухо, отчего конь только фыркнул. Кольца у уздечки приглушённо звякнули, когда конь повернул морду в сторону кустов, и лес на миг ответил нам только шорохом ветра в ветвях. Наши взгляды на мгновение встретились, когда Зевран развернулся ко мне, и пару ударов сердца мы разглядывали друг в друге усталость дороги, одновременно делая вид, что её там нет. Я едва качнула головой в сторону, слишком узнавая упрямство брата, проступающее в его лице, и кивнула на малую торбу у седла своей лошади, молча прося его снять её. Зевран закатил глаза, но всё же стянул сумку и бросил её к моим ногам, после чего шагнул к дереву, откуда должен был открываться удобный обзор на тот участок леса, куда ушла наша четвёрка. Бегло выглянув из-за дерева, он, похоже, одобрил выбранный мной участок — по крайней мере, об этом говорил лёгкий кивок и то, как заметно расслабились его плечи. Не знаю, почему мне вообще так важно было это одобрение. Поджав губы от самой мысли, я наконец позволила себе присесть на поваленный ствол, чувствуя, как сырой мох чуть проминается под плащом и как мышцы спины, привыкшие держаться в седле, медленно и без особого энтузиазма отпускают напряжение. Костёр я разжигать не спешила. Вместо этого потянулась к торбе у ног и достала завёрнутый в ткань сухой хлеб, пару полосок вяленого мяса и маленький кожаный мешочек с орехами. Вместе с лёгким запахом мяса ветер принёс от дороги слабый запах дыма. — Пока без огня, — протянула я, закидывая в рот горсть орехов. — Тепла от него всё равно будет мало, а вот свет издалека будет видно. — Я уже хотел порасспрашивать тебя о твоих полевых кулинарных талантах, — вздохнул Зевран, присаживаясь рядом на поваленный ствол. — Но, боюсь, ответ я вижу прямо перед собой. — Можешь не есть, — равнодушно отозвалась я, прожёвывая орехи и откусывая хлеб следом. — Больше останется мне. — Твоя щедрость не знает границ, — мрачно заключил он, глядя на хлеб и мясо и протягивая ко мне руку. — Ни огня, ни вина, ни даже горячего супа. Только сухари и перспектива умереть от скуки. — Можешь попроситься к ним в лагерь, — невозмутимо пожала я плечами, деля припасы пополам. По правде сказать, у нас была еда и посытнее, но для неё нужен был огонь, дым и лишнее внимание. А сейчас мне куда больше нужна была передышка, чем горячий ужин. — Там тебе и суп, и огонь, и кинжал под рёбра за шпионаж в придачу. — Хм, — он взвесил кусок хлеба в ладони так, будто я и в этом хотела его обделить. — Отвратительный выбор. Между супом и кинжалом я бы, пожалуй, выбрал вино. Но, увы. Пожалуй, поностальгирую по сухарям. Пару мгновений мы ели молча: хлеб хрустел на зубах, мясо тянулось жёсткими полосками, лес вокруг обживал ночь, наполняясь треском веток, редким свистом птиц и далёкими голосами с тракта. Зевран первым нарушил тишину. — Нам всё равно нельзя ночевать прямо у дороги, — сказал он уже серьёзнее, откусывая мясо. — Слишком открыто. Если кто-то из них решит «проветриться», мы будем первой любопытной подробностью в его ночи. — Предлагаешь уйти в лес? — уточнила я, разламывая оставшийся кусок хлеба пополам. — Предлагаю сделать вид, что мы умеем быть осторожными, — отозвался он. — Чуть вглубь, так, чтобы с дороги нас не было видно, но чтобы их всё ещё было слышно. Лошадей спрятать, огонь — в ямку. Он кивнул подбородком в сторону холма, где в просветах между деревьями слабо мерцало чужое пламя: — Они сейчас считают, что одни на тракте. Пусть так и останется. Я пожала плечами: — Думаешь, они ещё не услышали нас? — добавила я. — Ты же постоянно болтаешь. Как ты вообще ещё ни разу не попался на своих… — я окинула его взглядом сверху вниз, — …заданиях. Зевран посмотрел на меня с ленивым прищуром. — Во-первых, — поднял он палец, придерживая остальными кусок хлеба, — я болтаю, когда это безопасно. Сейчас мы сидим низко, под кромкой, ветер дует от них, а шум из леса глушит наши голоса. Им до нас — сотня шагов и подъём в придачу. Если кто-то из них и услышит, то максимум подумает, что это сова учится ругаться. — Очаровательно, — тихо хмыкнула я. — Значит, ты всё-таки иногда пользуешься головой. — Иногда, — согласился он. — Остальное время я пользуюсь ногами, харизмой и удачей. И, между прочим, жив до сих пор, что говорит в пользу этого метода. Он доел свой кусок хлеба и мяса, аккуратно поднялся, отряхнул плащ и протянул мне свою руку, не стянутую перчаткой. — Пошли, lethallan, — тихо сказал он, всматриваясь в мои глаза, хотя я сомневалась, что в такой темноте в них что-то можно было рассмотреть. — Ты сегодня и так вытянула из себя больше, чем стоило. Я фыркнула, но всё равно вложила ладонь в его пальцы и позволила ему поднять меня. — Не начинай, — буркнула я, выпуская его руку и рефлекторно отряхнула плащ и колени. — Я ещё вполне в состоянии дойти до леса сама. — Верю, — спокойно отозвался он, подходя к нашим лошадям. — Но не вижу ни одной причины, почему ты должна делать это без опоры. Не дождавшись от меня едкого ответа, он подхватил поводья обеих лошадей и повёл их в сторону более густых деревьев, сходя с границ тракта и удобного обзора нашей цели. Я же шла рядом с ним, на ходу затягивая ремни кирасы покрепче и поправляя капюшон, чувствуя, как сырой лесной холод медленно пробирается под плащ. Мы ушли от тракта не так уж далеко — ровно настолько, чтобы с дороги нас надёжно скрывали стволы и подлесок, но шум телег и далёкий смех из их лагеря всё ещё доходили глухим фоном. Сухие ветки шуршали под нашими сапогами и копытами лошадей, а вокруг пахло землёй, прелой листвой и той особой сыростью, что прячется между корней. Лес, накрытый ночной тьмой, обещал спрятать нас до утра, не отрезая от дороги полностью. — Здесь, — сказал Зевран вполголоса, выбирая небольшую ложбину между двумя корнями старого дуба. — С дороги нас не видно, звуки не тащатся наверх, а если кто-то решит прогуляться — сначала споткнётся о деревья и кусты, а уже потом о нас. И пока он привязывал лошадей в тени, так, чтобы они могли тянуться к траве, но не шататься по всему лесу, я неторопливо обошла вокруг ближайшего дуба, собирая сухие ветки. Хворост мягко шуршал под пальцами, цепляясь за рукава, а в теле понемногу оседала вязкая усталость дневной дороги. И громче всех, как обычно, возмущались мои ноги. Лошадей я любила, но бёдра мою любовь к ним, кажется, не разделяли. Набрав достаточно веток для небольшого костра, я сгребла их в охапку и опустилась на колено у корней дуба, перекладывая хворост в аккуратную кучку — на случай, если Зевран всё-таки решит развести огонь. Или хотя бы разрешит сделать это мне. Проведя ладонями по пальцам, стряхивая кору, землю и крохотные камешки, я вдруг заметила, как в полумраке странно блеснули кончики пальцев, словно на них легла тень, которой раньше не было. Я задержала ладонь на полпути к лицу, поворачивая её под разными углами, пытаясь понять, что это и из-за чего пальцы так пострадали. В темноте это почти терялось, но стоило всмотреться — и чёрный оттенок бросался в глаза. — Что-то не так? — тихо спросил Зевран, отцепляя меч от седла. Я коротко мотнула головой, опуская руку, и вместо ответа потянулась внутрь — туда, где всегда чувствовала магию как сосуд, то наполненный до краёв, то осушенный до сухого дна. Сейчас она отзывалась тупой и тянущей болью под рёбрами, словно меня изнутри аккуратно поскребли ногтями. Следом по коже, от кончиков пальцев до самых локтей, прошёлся лёгкий зуд. — Просто Пустота, кажется, решила оставить новый сувенир, — буркнула я, заставляя себя открыть глаза, отпустить натянутую внутри нить и посмотреть на руку как можно равнодушнее. — Ничего, что не ототрётся… когда-нибудь. Слова прозвучали уверенно, но пальцы сами сжались в кулак, пряча почерневшую кожу. Если не смотреть прямо на неё, можно притвориться, что этого как будто и нет. Вернувшись к дубу, я опустилась под него, упираясь спиной в шершавый ствол, и подсунула под себя край плаща, чтобы не чувствовать сырость земли. Дерево тяжело и надёжно давило в лопатки, возвращая ощущение чего-то реального, твёрдого и не раздражающего неизвестностью. К этому моменту Зевран уже закончил возиться с лошадьми: тихо похлопал коня по шее, проверил ремни, что-то мурлыкнул ему под нос — и только после этого вернулся ко мне. Уложив меч рядом со мной, он опустился на корни напротив и наугад подхватил пару веток из моей груды. На мгновение Зевран застыл, втягивая сырой лесной воздух, словно прислушиваясь к ночи, — и только потом, будто невзначай, краем взгляда зацепил мою руку. — Некрасивая отметина для такой изящной магии, lethallan, — заметил он негромко, выуживая из-за пояса небольшой нож. — Ты уверена, что это «ничего»? Я машинально сжала пальцы ещё сильнее, чувствуя, как кожа натягивается на костяшках. — Уверена настолько, насколько вообще можно быть уверенной, когда дело касается Пустоты, — выдохнула я. — То есть… совсем чуть-чуть. Но, как видишь, я всё ещё разговариваю, а не ем землю. Значит, я жива. Пальцы, впрочем, так и не разжались. — Пока что, — мягко уточнил он. В ответ я только фыркнула и вытянула ноги, перекрестив их у щиколоток. Листва тихо прошуршала под сапогами, а мягкая земля взрыхлилась под пятками. Пока Зевран выкапывал ямку под костёр, явно ожидая от меня хоть какого-то ответа, я стянула капюшон назад, выпуская наружу косу чёрных волос. Одна прядь тут же выбилась на лицо, и я машинально заправила её за ухо — ровно так, как делала мама. Осознав это, я скривилась и нарочно провела ладонью по волосам уже по-своему, разметав их чуть сильнее, чем требовалось. Удовлетворившись тем, как растрепались волосы, я опустила пальцы к глазам и протёрла их, будто могла стереть усталость и вернуть зрению прежнюю чёткость. Смотреть получалось хуже, чем слушать, поэтому я напрягла слух, улавливая каждый звук в лесу вокруг нас. Мы какое-то время молчали, если считать вздохи Зеврана частью молчания, однако лес — нет. Он всё глубже впитывал в себя ночь: где-то над головой коротко вскрикнула сова, в кустах зашуршал то ли заяц, то ли слишком наглый наг, а далеко-далеко, через деревья, тянулся приглушённый гул голосов из лагеря. И, конечно, совсем рядом слышалось ровное дыхание Зеврана и тихий скрежет ножа, который он снова и снова вгонял в землю. — Так, — сказал он наконец, вытирая клинок о край плаща и поднимаясь. — Давай попробуем сделать сегодня что-то ещё, кроме как не попасться. Например, поговорить. — Я думала, ты этим занимаешься безостановочно, — устало заметила я. — Тебе целого дня мало? — Днём я болтаю, чтобы отвлекать, — поправил он. — Сейчас я хотел бы послушать. Он чуть склонил голову набок: — Кто ты такая, Рук? Этот вопрос сначала заставил меня замереть. Не от самого вопроса, а от того, как прямо он прозвучал. Но стоило лёгкому ступору отойти, как я медленно усмехнулась, не сразу отводя взгляд от его лица, обведённого ночной тьмой. — Дочь травницы из пригорода Арлатана, которая случайно умеет дёргать Пустоту за хвост, — отозвалась я. — Уточни, тебя какой именно вариант интересует? — Тот, при котором ты остаёшься живой, — спокойно ответил он, отводя от меня взгляд и принявшись оглядывать землю в поисках подходящих камней для обкладки ямки. — И тот, при котором я не окажусь рядом с кем-то, кто взорвётся, как неудачный эликсир. Я поджала губы, прикидывая, насколько глубоко самой хочется в это лезть. Пальцы машинально провели по шее, нащупывая пульс, и я вновь скользнула взглядом по его профилю, откинув голову к стволу, позволяя дереву тяжело упереться в затылок. — Я — та, кого Солас вытащил из одной неприятности и втащил в другие, — медленно произнесла я. — Та, кто много лет учился не сойти с ума от того, что Тень шепчет ей в голову громче, чем остальным элванам. И та, кто очень не любит, когда её разбирают по косточкам у недоделанного костра наёмники, про которых она сама ничего не знает. — Справедливо, — признал он, подбирая несколько больших камней. — Тогда давай начнём с меня. Я приподняла бровь: — Я думала, ты считаешь, что о себе рассказывать — лишнее. Лучше сразу очаровывать и раздражать. — Иногда, чтобы очаровывать и раздражать, нужны хотя бы имя и пара фактов, — возразил он. — Остальное всё равно домыслят. Он наклонился к ямке, привычными движениями выложил вокруг неё круг из камней, набросал внутрь ветки крест-накрест, сверху добавил ещё пару — и только тогда щёлкнул пальцами. Огонь вспыхнул неохотно — маленький и приглушённый, больше похожий на тёплый вздох, чем на настоящий костёр. Зевран сразу прикрыл его ладонью, направляя пламя внутрь, к самой земле. Свет даже не разошёлся по сторонам, только чуть тронул оранжевым его пальцы и край моего плаща. В том, как огонь послушно стянуло к земле, без лишних теней и всполохов, сразу читалась рука мага, привыкшего держать пламя под контролем. — Чтобы с дороги не видно было, — пояснил он без особой необходимости. — Но я слишком люблю тепло, чтобы отказывать себе совсем. — Маг огня, зависимый от комфорта. Неожиданно, — пробормотала я, поджимая ноги и протягивая ладони ближе к костру. — Я много чего люблю, — легко отозвался Зевран. — Тёплый огонь, хорошее вино, мягкие кровати… и живым добираться до конца задания. В этом я традиционен. Он на секунду умолк, глядя на притушенное пламя уже другим, более тяжёлым взглядом, и чуть тише добавил: — Я родился в Бресилиане. В той её части, где детей не спрашивают, кем они хотят стать. За них решают те, кто платит. Я скосила на него взгляд, но перебивать не стала. — Меня рано купили, — продолжил он буднично, как будто говорил об очередном заказе трав у моей матери. — Обучили всему, чему полагается. Яды, клинки, слова, которые режут не хуже стали. Я оказался… талантлив. Настолько, что со временем мне стали доверять не только «убрать» кого-то, но и решать, кого стоит убирать первым. Огонь уже успел как следует прогреть пальцы, и я отняла ладони от пламени, опустив их на колени. Тёплая кожа встретилась с холодной тканью штанов на коленях, которые упирались в землю. — Звучит так, будто ты выбирал не только названные цели, — тихо сказала я. — Но и тех, кто за них платил. — Иногда корень проблемы важнее цветка, — пожал он плечами. — Убираешь не того, на кого показывают, а того, кто водит рукой. На удивление многие готовы платить за эту честность… пока она совпадает с их интересами. В уголке его рта мелькнула короткая усмешка, но радости в его словах было мало. — Потом за мои услуги заплатил другой, — продолжил он. — Тот, кто ходит без свиты, а разговаривает так, будто в комнате с ним ещё десяток голосов. Я даже не сделала вид, что не поняла, о ком речь. — Солас, — констатировала я. — Он самый, — кивнул Зевран. — Пришёл не в трактир и не в логово моего хозяина, а прямо в сон. Это, знаешь ли, производит впечатление. Сказал, что у него есть работа для тех, кто умеет смотреть глубже, чем на кошельки и горло. — И ты согласился, — я покрутила в пальцах найденную на земле щепку, чертя ею защитные руны. — Конечно. — Разумеется, — не стал спорить он. — Любопытство — моя вторая стихия. Огню иногда приходится делить пьедестал. Он бросил в ямку ещё одну тонкую ветку, наблюдая, как пламя послушно облизывает её и снова прячется внутрь. — До тебя у меня были задания попроще, и в них я хотя бы понимал конечную цель, — продолжил он. — Проследить за жрецом, который слишком часто исчезает в элувиане. Вытащить из каравана мальчишку, который видит не свои сны. Подслушать разговор в лесу, где никто, кроме ветра, не должен был ничего слышать. И, конечно, иногда кого-нибудь убить. Он перевёл на меня взгляд, и в его зрачках блеснули языки костра, придавая ему ту самую опасность, которую я сейчас прочувствовала в первый раз. И с которой, похоже, мне придётся считаться. — А потом он сказал: «Есть одна девушка. Я хочу знать, что она сделает, если её немного подтолкнуть». И дал мне твоё имя и примерное место, где тебя искать. Я медленно выдохнула, чувствуя, как в груди привычно стягивается тугой узел. И пока ещё не понимала, от чего именно: от того, что он честен со мной, или от того, что опасность, которую я в нём чувствовала, наконец получила очертания. И лукавства в нём сейчас уже не было. — Значит, ты не просто так оказался на рынке, — тихо сказала я. — И не случайно показался в том переулке. Как я и подумала на собрании. Зевран чуть усмехнулся, но улыбка вышла короткой, без привычной иронии. — На рынке я был задолго до того, как ты меня увидела, emm’asha, — признался он. — Если бы я не хотел, ты бы и дальше считала меня очередной тенью. И уж поверь, убегая от стражи, я выбрал бы что-нибудь поумнее, чем толкаться среди лотков с рыбой. Особенно учитывая, сколько времени им понадобилось, чтобы дотащить свой нюх до рынка. Он скользнул по мне взглядом, задержавшись на губах так откровенно, что это уже трудно было списать на случайность. — А за это время я успел как следует налюбоваться тобой. Я поморщилась, и, видимо, именно это заставило его оторваться от моих губ и вернуть взгляд к моим глазам. — Превосходно. Мой отец может мной гордиться… за то, что я даже не ощутила твой взгляд. Он не отводил глаз, разглядывая меня поверх тусклого огня, словно прикидывал, скрываю ли я свои таланты или действительно прозевала его. Хотелось бы верить в первое, но честность подсказывала, что он и правда мог бы кое-чему меня научить. А я — его. Скрываться сама я умела, а вот ощущать взгляд на себе всё ещё удавалось куда хуже. — В переулке же, — продолжил он и чуть повёл плечом, явно вспоминая тот день, — я хотел посмотреть, что ты сделаешь, когда запахнет кровью. Солас сказал, что ты любишь лезть туда, куда не следует. Я хотел понять, это глупость или инстинкт. — И каков вердикт? — сухо уточнила я. — Опасный инстинкт, — без шутки ответил он. — Ты, не зная меня, нырнула в переулок, помогла не попасться, поцеловала незнакомца и просто ушла. Уверенная, что я и правда только освободил рабов. И ещё предложила сделать это снова. Это не глупость. Это… — он на мгновение задумался, подбирая слово, — привычка лезть на край и каждый раз верить, что именно в этот раз тебя не столкнут. Задумавшись над его оценкой, я уставилась в огонь, следя, как короткие язычки пламени облизывают кору и снова прячутся внутрь. — Замечательно, — наконец тихо ответила я. — Значит, и ты, и он решили посмотреть, как далеко я зайду, если меня подтолкнуть. Прямо как с мабари: интересно, укусит или убежит. — Я не сравнивал тебя с мабари, — мягко возразил он. — Но пока я не до конца понимаю, кто ты на самом деле, Рук. Хотя… признаться, мне любопытно это узнать. А это задание даст шанс прощупать почву. И твои тайны. А они у тебя точно есть, иначе Солас не смотрел бы на тебя… так. Зевран чуть повёл рукой, притушив разгоревшийся костёр, возвращая пламя в более спокойный ритм, и его лицо озарила уже более весёлая улыбка. — И ещё мне интересно увидеть, как ты справишься с тем, что нам предстоит, — добавил он оживлённее. — Посмотреть, как ты убьёшь Лоранила. Я опустила голову, уткнувшись взглядом в собственные колени, не разделяя его весёлое настроение. — Я сделаю то, что должна, — выдохнула я тихо. — А потом буду разбираться с тем, что от меня останется. — Вот поэтому, — тихо сказал он, — мне и захотелось увидеть тебя поближе. Много самоуверенности и потенциала. Есть у меня ощущение, что ты опасна, как яд в красивом флаконе… который до конца ещё не понял, что он яд. Я фыркнула, скосив на него взгляд: — Великолепно. Меня уже сравнивали с мабари, теперь вот — с ядом. Осталось только стать ловушкой для медведей, и комплект будет полный. — Не обижайся, — добавил он, хлопнув меня по плечу. — Я всю жизнь работаю с ядами. Это, пожалуй, самый высокий комплимент из тех, что я умею делать честно. Он откинулся назад, прислушиваясь к далёким голосам через лес, и уже более лёгким тоном добавил: — И, возможно, я ещё раз хочу посмотреть, как ты играешь жрицу удовольствий. На рынке было… впечатляюще. Я скривилась, всё ещё ощущая его ладонь на своём плече, хотя он её убрал: — Если ты ещё раз об этом вспомнишь, я проверю, насколько глубоко могу засунуть твой собственный меч тебе под рёбра. — Видишь? — довольно заключил он. — Опасный инстинкт. Не глупость. Бросив на него прищуренный взгляд, я подцепила ещё одну щепку с земли и швырнула в его сторону. — Ладно, — сказала я, улыбнувшись, когда щепка попала прямо ему в нос. — Раз уж мы тут откровенничаем, ты тоже не такой беспечный, как делаешь вид. Я вскинула руку, когда он кинул в меня крошечный камешек в ответ, — и тот попал прямо в середину ладони. — Но в следующий раз, когда будешь «случайно» появляться в моём переулке, — добавила я, уже искренне улыбнувшись, — постарайся хотя бы не навлекать на себя столько стражников. Из-за простого побега рабов весь патруль с улицы не снимают, чтобы гоняться за одним «бунтарём». Он удивлённо приподнял бровь, а потом тихо рассмеялся под моё неодобрительное шипение. — Договорились, lethallan, — кивнул он. — В следующий раз я буду осторожнее. Стряхнув с рук землю и остатки коры, Зевран кивнул в сторону темноты между деревьями: — А сейчас давай всё-таки решим, кто из нас первым не будет спать. По мне, так после сегодняшнего дня ты еле держишься. Я могу взять первую вахту… или хотя бы успеть что-нибудь наскрести на ужин, пока ты будешь делать вид, что просто прикрыла глаза на минуту. — Ничего ты не понимаешь в геройском саморазрушении, — пробурчала я, вновь всматриваясь в костёр. — Я как раз собиралась предложить, что первой дежурить буду я. — Да ну? — протянул он, кинув новую ветку в огонь. — Это то дежурство, при котором ты уставишься в одну точку, а через минуту начнёшь клевать носом, как старый жрец на скучной проповеди? — Я держусь, — упрямо отозвалась я, специально отрывая взгляд от пламени, но всё ещё продолжая видеть оранжево-красные блики на сетчатке глаз. — Ты держишься на одних рунах упрямства, — спокойно возразил он. — Всё остальное в тебе уже давно легло спать. Здравомыслие, например. — Здравомыслие у меня никогда не было особенно бодрым, — протянула я вполне серьёзно. — Оно вообще не подписывалось на все эти приключения. — Тем более, — подвёл он итог. — Пусть хоть тело поспит, раз голова у тебя явно в Тени. Не дав мне вставить ни слова, Зевран поднялся, отошёл к лошадям и начал рыться в седельных сумках. Я уставилась ему в спину с тем самым ощущением, когда ты вроде как собиралась отстаивать свою позицию, а тебя тихо и аккуратно отодвинули в сторону. Через пару мгновений он вернулся с пледом, потряс его, стряхивая что-то, и шмякнул мне на колени так, что я едва не уронила его в костёр. — Это что? — подозрительно спросила я, придерживая край, чтобы не поджечь. — Это называется «ты ложишься и спишь», — терпеливо пояснил он. — Есть ещё варианты, как «я тебя оглушаю и ты спишь», но этот мне нравится меньше. Много шума. Я прищурилась, опуская плед на колени и ощущая под пальцами его тёплую шерсть, такую мягкую, что пальцы сами захотели в ней спрятаться. — Ты собираешься укрывать меня, как ребёнка? — съязвила я, упрямо отказываясь принимать его заботу и, тем более, признавать, что он, к сожалению, начинал мне нравиться. — Нет, — спокойно ответил он, отходя чуть в сторону. — Ребёнка сначала пытаются уговорить. С тобой я сразу перехожу к стадии «ты всё равно сделаешь по-своему, но у тебя хотя бы будет плед». И, подняв руки к своему плащу, Зевран аккуратно стянул его с плеч и расстелил на земле чуть ближе к костру — так, чтобы тепло доставало, а дым не шёл прямо в лицо. Тёмная, ещё хранящая его тепло ткань ровным пятном легла на грязь и листья. Я уставилась на него ещё подозрительнее: — Это уже похоже на жертвенное ложе. — Не льсти себе, emma lath, — усмехнулся он, опуская рядом меч и присаживаясь так, чтобы видеть и меня, и просвет между деревьями в сторону тракта. — Если кого и положат на алтарь, то меня. Я же благородный. Он вдруг наклонился чуть ближе, и я замерла, смотря, как его рука потянулась к моему лицу. Я уже хотела хлопнуть по его руке, когда его пальцы резко сменили направление и стряхнули с моих волос пару прилипших листьев. — А сейчас ты спишь, — добавил он уже спокойнее, отстраняясь и устраиваясь поудобнее, — пока я слежу, чтобы никто не пришёл нас убить. — Логика отвратительная, — пробормотала я, нахмурившись от того, как нагло он влезал в мои мысли. — Но ладно. Несмотря на то, что я не хотела доверять ему свою спину, всё же я сдвинулась с места и осторожно опустилась на плащ, сначала на бок, а потом на спину, подложив под голову сложенный край пледа. Ткань его плаща отдавала привычным запахом кожи, дыма и чего-то пряного — возможно, тех же трав, что мама сушила на кухне. От этого внутри неприятно дрогнул вопрос, всё ли с моими родителями в порядке, и я поспешила закутаться, будто это могло заглушить и запах, и лишние мысли. — Только попробуй рассматривать моё лицо, пока я сплю, — предупредила я, натягивая плед до груди. — Я смогу прирезать тебя даже сквозь сон. — Конечно, — серьёзно кивнул он. — Я же не самоубийца. Буду смотреть только на лес. Ну… может быть, чуть-чуть на твой нос. Чисто чтобы убедиться, что ты ещё дышишь. — Зевран, — устало сказала я. — Ладно-ладно, — поднял он руки, будто сдаваясь. — Следить буду за теми, кто хочет нас убить. Не за теми, кто грозит сделать это из любви ко мне. Я фыркнула, но веки уже наливались тяжестью. Стоило позволить себе хотя бы чуть-чуть расслабиться — как тело тут же решило, что момент выбран идеальный. — Сколько? — спросила я в полудрёме. — Сколько я могу себе позволить? — Пару часов, — отозвался Зевран, и, судя по шороху земли и листьев, он уже устроился чуть дальше. — Если что-то пойдёт не так — я тебя разбужу. Обещаю даже не кидать в тебя ветками. — Удивительно благородно, — пробормотала я уже сквозь зевок. — Если услышу, как ты подкрадываешься ко мне, выколю тебе глаз… — Если ты услышишь, как я подкрадываюсь, — тихо усмехнулся он, — это значит, что я очень хотел, чтобы ты услышала. Спи уже, Рук. Пока у тебя есть возможность рушить себя не изнутри, а просто… храпом. — Я не храплю, — возмутилась я и на ощупь запустила в него мелкий камешек. — Проверим, — шепнул он, тихо ойкнув, и в его голосе, поверх лёгкой насмешки, всё-таки лежало что-то очень тёплое и задумчивое. Я попыталась придумать остроумный ответ, но язык уже не слушался. Где-то далеко ещё тянулись голоса через лес, потрескивал спрятанный костёр, тягучий ночной ветер шуршал в кронах. Потом всё это слиплось в один ровный шум. Последней мыслью, прежде чем провалиться в тьму, было раздражённое: если он хоть что-то с собой сделает героическое, пока я сплю, — вытащу его из Пустоты за шкирку обратно. И следом я нахмурилась, не до конца поняв, почему мне вдруг стало не всё равно, что с ним будет. А потом темнота сдвинулась ближе и, впервые за сутки, стала не наказанием, а просто сном.

*******

         За три дня дороги вместе с Зевраном — с короткими остановками у придорожных лагерей и в мелких поселениях — я успела к нему… привыкнуть. И, что хуже, проникнуться. Оказалось, что за всей его язвительностью, показным самолюбием и привычкой превращать любую фразу в шутку, прячется элван удивительно заботливый и, к моему раздражению, довольно открытый. Временами у меня складывалось впечатление, что он просто не умеет по-другому. Что внутри у него слишком тихо и пусто, и он лезет к девушкам, цепляясь за любое внимание лишь затем, чтобы не слушать собственную тишину. Попытки меня соблазнить закончились в тот момент, когда я начала смотреть на него как на брата. Иногда мне казалось, что я сама проецирую на него Сарела: те же острые ремарки, те же живые глаза, та же опасность в плавном движении руки с клинком. И стоило Зеврану наконец понять, что я отношусь к нему именно как к брату, он начал вести себя так, словно внезапно обзавёлся сестрой, которую никогда не хотел, но почему-то получил. Удивительно, но мы дополняли друг друга. По характеру мы совпадали разве что в одном — в желании обязательно сказать миру свою остроумную реплику. Во всём остальном мы были противоположностями, и это почему-то работало. Я прикрывала его иллюзией, когда он уходил вперёд, чтобы понять, насколько далеко от дороги наша четвёрка поставила очередной лагерь. Облачала то в галлу, лениво щиплющую траву, то в трусливого зайца, мелькнувшего между кустами, то в ещё одного никому не нужного путника, по которому взгляд скользит, но тут же и забывает. Если же говорить о заботе в самом простом, приземлённом смысле, я следила за тем, чтобы он ел вовремя, не забывал про воду и не свалился с седла от хронического недосыпа. Он, в свою очередь, каждый раз отдавал мне первую передышку на привалах, подставлял плечо в те моменты, когда из-за иллюзий у меня пропадало зрение, и всякий раз я просыпалась с пледом, аккуратно подтянутым до самой шеи. И, кажется, именно этого Солас от нас и ждал. Каким-то образом он раньше нас понял, что мы найдём общий ритм. Этот ритм особенно чувствовался в поселениях, где мы растворялись в толпе под обликом местных: я — усталая торговка травами или дочка кузнеца, он — слишком улыбчивый ремесленник, который «совершенно случайно» оказывается рядом в тот момент, когда нужно подслушать лишнее слово. Мы никогда не договаривались заранее, кто кого играет. Всё строилось на импровизации. И мне это, к удивлению, нравилось. Если бы мне снова пришлось играть роль жрицы удовольствий, он был бы идеальным кандидатом на роль её вечного, безнадёжно влюблённого поклонника. И, подозреваю, получил бы от этого искреннее удовольствие. Пока я пополняла запасы пищи, закупала зерно для лошадей, отдавала коней на чистку и проверку подков, он занимался своим: пытался узнать, кого именно должны встретить Лоранил и его свита у подножия гор. На второй день Зевран вернулся ко мне в таверну с видом человека, который всё-таки вытащил из мира что-то интересное. Снаружи дождь полосовал окна двухэтажного дома, на верхнем этаже которого держали комнаты для ночёвки. Вода билась в стекло, стекала косыми струями, а ветер временами гудел в щелях ставен. Шансы на то, что в такую погоду Лоранил решит тронуться в путь, стремились к нулю. За эти дни я успела убедиться в том, что он терпеть не мог дальнюю дорогу, сырость леса и особенно — собственную свиту. Значит, ни мечника, ни наёмника, ни мага он не выбирал сам. Их к нему приставили. Под глухой раскат грома и барабанный стук капель по подоконнику Зевран, обхватив ладонями кружку с тёплой настойкой, наконец поделился тем, что узнал: — Им поручено не только получить сведения от элвана, который знает путь, — негромко сказал он. — Их задача — убить его сразу после того, как он выложит всё, что знает. Он бросил это небрежно, но косой взгляд всё равно скользнул по залу, проверяя, не подслушивает ли кто-то. Хотя я и так знала, что подслушивать некому. Мы сидели в самом дальнем углу — там, где свет от свечей и очага уже не добирался до лиц, оставляя нас в удобной полутени, — а вокруг стоял на редкость густой шум. Не в том смысле, что здесь вообще были элваны — в такую погоду я бы и вартеррала не выгнала под дождь, — а в том, что у границ Тирашанского леса, казалось, не должно было быть столько путников. — Значит, жрец Эльгарнана не хотел, чтобы эта информация разошлась дальше, — задумчиво протянула я, вертя в пальцах кусок сыра. Этого не хотела и я. И Солас тоже. Поэтому с их планом я была согласна. Но с одной ремаркой: никто из них не должен был уйти живым.

*******

         Лес Тирашана вступил в свои права ещё утром. Дорогу по краям всё плотнее поджимали стволы, кроны смыкались над головой, и свет пробивался уже не ровным полотном, а редкими пятнами и полосами, как вода, просачивающаяся сквозь пальцы. Воздух стал прохладнее, мокрый мох под копытами глушил звук, и даже лошади ступали как-то осторожнее, будто и они чувствовали, что здесь всё смотрит в ответ. До гор мы должны были добраться к закату, а значит, у меня ещё оставалось время задаться всеми теми моральными вопросами, от которых Солас обычно только отмахивался. Перед нами было пять жизней — помощник жреца, мечник, наёмник, маг и тот, пятый, которого нам ещё только предстоит увидеть у подножия Охотничьего Рога. Пять элван, чьи имена я, возможно, даже не успею толком узнать. Ну кроме Лоранила. Солас учил относиться к потерям как к… необходимости. Говорил, что война не считается ни с возрастом, ни с твоим нежеланием умирать. Война вообще ни с чем не считается. Она просто ставит ещё одну зарубку в свою пользу и идёт дальше. Если смерть пятерых спасёт сотню, считай, мир в итоге в выигрыше. И эта логика меня бесила. Не то чтобы я мечтала сохранить свои руки чистыми — нет. Они и так давно уже были по локоть в крови. Но вот видеть их лица в своих снах, слушать их голоса, когда Тень особенно громко шепчет в темноте… этого я не хотела. Интересно, у Соласа есть такая проблема? Он вообще сожалеет хоть о чём-нибудь из того, что сделал? Или для него всё это просто аккуратные линии на карте, с тёмными пятнами там, где пришлось что-то сжечь во имя чего-то большего? Рядом тихо зевнул Зевран, прикрыв рот ладонью и тут же лениво провёл той же рукой по волосам. На первый взгляд он был как обычный уставший путник, который третий день трясётся по лесной дороге и не выспался ни в одном из придорожных лагерей. Но глаза у него оставались настороженными. Он цеплял взглядом следы на влажной земле, прислушивался к хрусту веток и к тому, как глухо отзываются в глубине леса чужие голоса. К полудню лес окончательно проглотил дорогу. За это время мы позволили себе всего один короткий привал. Настолько короткий, что его почти и привалом назвать было нельзя. Просто спешились в тени, вытянули ноги, пару раз глотнули воды и засунули по кусочку вяленого мяса за щёку. Зевран бегло проверил подпруги и ремни, я — поводья и торбы. Лошадям дали пару минут пощипать сырой подлесок, опустить морды к мелкой лесной речке, и тут же снова вернулись в седло. Никаких костров, никаких долгих разговоров. Только привычная настороженность и готовность в любой момент либо отбить атаку, либо ударить первыми. За очередным поворотом лес наконец разошёлся, и в просветах между стволами впервые проступила узкая сероватая полоска гор вдали. К тому моменту, когда солнце начало клониться к горизонту, тонкая каменная полоска уже исчезла. На её месте выстроились склоны Охотничьего Рога — тёмные, перечёркнутые каменными жилами и голубыми линиями лириума, с рваными краями, упирающимися в небо. Для меня они давно уже были не просто горами. Я знала, что под этим камнем спит Титан, и каждая жила лириума — всего лишь прожилка в его застывшей крови. Голубой, холодной… хотя иногда, если я слишком долго всматривалась, казалось, что она проступает красным. Воздух здесь тоже изменился. Он стал каким-то слишком тяжёлым и звенящим, как перед грозой, и вползал под плащ вместе с горным холодом. Резкий, сырой ветер скатывался со склонов, хватал за горло, и каждый мой вдох хрипловато царапал его, напоминая о том месте под склонами, куда меньше всего на свете хотелось возвращаться. Я машинально подтянула плащ ближе к горлу, утапливая подбородок в ворот, и краем глаза отметила, как Зевран тоже поплотнее запахнул свой. Щёки неприятно зазудели от холода и показалось, что ещё чуть-чуть — и кожа на них станет такой же красной, как огонь в костре, о котором я сейчас отчаянно мечтала. Но вместо ощущения разливающегося по коже тепла я довольствовалась другим чувством — тем, как с каждым шагом менялся не только воздух, но и я. Пальцы на поводьях сами собой крепче сжались, кожа на костяшках побелела. Под рёбрами сжалось тугое и знакомое до тошноты чувство — смесь холодка Пустоты и очень реального страха. Я выдохнула медленнее, чем нужно было, и всё равно воздух вышел из меня не до конца. Гнедая кобыла подо мной дернула ушами, уловив мой застывший в теле зажим. Шаг её стал осторожнее, ровный ритм чуть сбился, и она фыркнула, словно тоже почувствовала, что впереди — не просто горы. Сбоку конь Зеврана послушно взял ближе ко мне, когда тот тихо цокнул языком, чуть натягивая поводья. Игнорировать его пристальный взгляд на моём лице было сложно, особенно когда в этом взгляде ясно прозвучал немой вопрос: «ты в порядке?» Я ещё несколько мгновений смотрела на него, обдумывая ответ, а затем просто отвернулась к горам, сделав вид, что рассматриваю трещины в камне. На самом же деле я лишь заставила себя разжать пальцы, провести по тёплой шее кобылы и сделать вид, что это я контролирую темп, а не страх — меня. Возможно, я вовсе не была готова сюда возвращаться. Возможно, мне стоило отказаться от этого задания, даже если бы для этого пришлось спорить с Соласом. Казалось, будто день, когда здесь умерли Эриа и Кайро, должен был остаться где-то в прошлой жизни, но он стоял перед глазами так ярко, словно лес до сих пор помнит отзвук ритуала, когда мы вырывали у Титанов их песнь и запечатывали её в Хранилище — и теперь просто прокручивает эти воспоминания передо мной снова и снова. Это был тот самый день, когда внутри этих гор погиб и мой брат. Прошёл всего год. Пустяк по меркам элван. И вырванный с мясом кусок сердца по моим. Сделав глубокий вдох, я вернула внимание туда, где оно и должно было быть сейчас — к дороге, к звуку копыт, к тому, как под седлом меняется темп. Линия тропы снова ломалась. То уходила вниз, под корни, то упиралась в каменный выступ, и каждый раз, когда дорога начинала расползаться и теряться в подлеске, я поднимала руку, задавая направление. Короткий жест влево — к ручью, что бежал параллельно склону. Короткий взмах вверх — к более сухому уступу, где лошади не рискуют соскользнуть. Зевран ловил эти движения краем глаза и без слов перестраивался, переходя на шаг, когда тропа сужалась, и снова на рысь, когда открывался хоть какой-то более ровный отрезок. Лоранил держался ниже по склону. Мы видели их не постоянно — лишь отдельными фрагментами, когда лес отпускал дорогу из объятий и позволял взглянуть чуть дальше. То мелькала тёмная кобыла помощника жреца, то блеснёт на солнце рукоять меча у его «мабари», то исчезнет в просвете серый силуэт мага. И пока тропа шла одной линией, нам всё ещё удавалось держаться параллельно, выше, на границе деревьев, оставаясь для них просто очередной частью леса. Однако чем ближе мы подходили к северной стороне гор, тем отчётливее чувствовалось, что наша удача заканчивается, и лес всё неохотнее нас пропускал. Кусты цеплялись за торбы, ветви били лошадей по крупу, стволы росли всё ближе друг к другу, и им приходилось протискиваться почти боком. Мох под копытами сменился корнями и камнем, и каждый третий шаг кобылы отдавался у меня в животе глухим ударом. Лесные звери тоже будто попрятались. Раньше хотя бы слышались редкие трели птиц, всплеск крыльев, шорох мелких лапок в кустах. Здесь же лес будто втянул дыхание. Даже лошадь подо мной фыркала реже, а вот уши щёлкали чаще, чем шаги. — Ещё немного — и придётся оставить их, — вполголоса сказала я, скорее самой себе, чем Зеврану. Впереди склон вздымался круче. Дорога, если это вообще ещё можно было так назвать, превращалась в узкий и разбитый серпантин, который упирался прямо в камень. Вверх по нему на лошади не подняться, разве что под непрекращающийся свист ветки, которую пришлось бы опускать ей на спину. И то — с риском сломать себе шею, ибо я сомневаюсь, что она достаточно крепко меня любила, чтобы стерпеть такое обращение с собой. Да и я не любила мучить животных. Только элван. Но к выводу о том, что лошадей придётся оставить, я пришла не только глядя на подъём — я уже знала эту часть склона. Чуть выше, за первой каменной кромкой, начиналась полоса, где горная порода отступала, образуя несколько ниш и пещер. Не слишком глубоко и не так, чтобы уйти вглубь Титана, но вполне достаточно, чтобы спрятать пару палаток, связку рабов или небольшой отряд, который хочет переждать погоню. Отсюда, снизу, этих входов не видно. С дороги — тем более. Если не знать, куда смотреть, всё это кажется просто нагромождением тёмного камня, в котором нет ничего, кроме трещин и тени. Лоранил, похоже, тоже был знаком с этой тайной. В одном из редких просветов я увидела, как он натянул поводья и перевёл кобылу на шаг. Мечник поравнялся с ним, что-то сказал, указывая вверх по склону. Лошадям пришлось поднять головы — дальше тропа забирала в сторону каменной стены, и им, как и нам, вскоре пришлось бы спешиться. — Ещё немного, — тихо сказала я уже Зеврану, жестом показывая ему держаться ближе к деревьям. — Дальше придётся идти пешком. Он коротко кивнул, и я видела, как в его движениях сменился ритм: из «путника на лошади» он медленно становился тем, кем и был на самом деле — наёмником, который готовится оставить лошадь внизу и зайти наверх уже тенью. Впереди фигуры на тропе замедлились, а затем совсем остановились, и Лоранил, наконец, спешился. Я сразу же указала Зеврану глубже в лес — туда, где стволы хоть немного прикрывали нас от взгляда со склона, и потянула лошадь под кроны, стараясь не трещать ветками громче, чем нужно. — Здесь оставим, — шепнула я, когда лес наконец дал нам небольшое углубление между корней и камнем. Кобыла недовольно фыркнула, когда я вынула ногу из стремени и спрыгнула, но всё равно стояла ровно и терпеливо, лишь пару раз дёрнула ушами в сторону гор и шумно перевела дыхание. Быстро ослабив подпругу, я сняла торбу и похлопала её по шее. — Прости, — вполголоса сказала я ей на ухо. — Дальше без тебя. Зевран тем временем уже стянул с седла сумку, проверил, чтобы уздечка не болталась, и пристроил поводья так, чтобы лошади могли дотянуться до подлеска, но не уйти дальше. — Теперь мы точно не сойдём за случайных путников, — негромко заметил он, перехватывая меч и бросив быстрый взгляд в сторону склона. — Слишком близко. Слишком открыто. — Зато у нас есть лес, — ответила я так же тихо, кивая на густые заросли. — Он нас ещё немного прикроет. От кромки деревьев до подножия скалы было не так уж далеко — узкая голая полоска земли, местами заросшая редкими кустами, местами просто утоптанная. Между обломками камня отчётливо темнели свежие следы копыт. Я показала ему направление двумя пальцами — чуть вверх и вправо, вдоль склона, параллельно тому пути, куда тянуло Лоранила, — и двинулась первой. Под ногами скрипел камень, скользил сырой корень, местами приходилось почти карабкаться по склону, одновременно следя, чтобы самим не высунуться на слишком открытые места. Иногда мы снова ныряли в лес, обходя особенно голые участки по краю, под прикрытием стволов. Время растянулось. На деле путь от того места, где мы оставили лошадей, до нужной точки занял меньше часа, но каждый десяток шагов давался как отдельный отрезок. Несколько раз между деревьями мелькали силуэты Лоранила и его свиты — то пропадая за стволами, то снова всплывая, когда тропа и наш путь шли почти рядом. Приходилось останавливаться, пережидать, и прижиматься спиной к камню, когда они оказывались слишком близко. Наконец лес впереди начал редеть. Стволы расходились в стороны, под ногами становилось больше камня, меньше корней, и через несколько шагов мы выскользнули к краю небольшой поляны у самого подножия скалы. Поляна была небольшой и вытянутой, с редкими кустами по краям и голой, утоптанной землёй ближе к камню. Идеальное место для переговоров и засады одновременно. И именно сюда вышел Лоранил. Мы с Зевраном остановились в тени деревьев, чуть глубже самой границы леса. Дальше, стоило сделать лишний шаг, и нас могло быть видно с поляны, поэтому приходилось держаться на том тонком рубеже, где ветви ещё прикрывали, но обзор всё ещё оставался. И мы как раз успели заметить, как к краю поляны уходят наёмник и маг, сворачивая к той части леса, что примыкала к скале ближе всего. — Я прослежу за этими двумя, — едва слышно сказал Зевран, кивая в их сторону и отступая чуть назад, за широкий ствол дуба. — Я займусь Лоранилом и мечником, — так же тихо ответила я, скользнув взглядом вправо. — И тем, кто сюда заявится. Однако Зевран уже успел уйти, растворяясь между стволами и становясь частью той же вязкой тишины, что держала лес. Я же осторожно выдохнула, вытянула из ножен кинжал и двинулась вправо, перекладывая вес с корня на камень, со склона на чуть более ровную поверхность, пока не нашла место, откуда было видно и поле, и Лоранила с мечником, и основную часть скалы с тёмными пятнами пещер. Солнце уже почти спряталось за горизонтом, и на поляне начинали растворяться цвета. Трава, камень, плащи — всё постепенно становилось разными оттенками серого и тёмно-синего. Это было то время суток, когда особенно легко забыть, кто наблюдает, а кто — под прицелом. Когда обычная тень кажется фигурой, а фигура — тенью. Я затаилась за массивным буком, прижимаясь плечом к шершавой коре, и перевела взгляд к центру поляны. Лоранил стоял почти посередине и нервно теребил край плаща, то поправляя застёжку у горла, то снова отпуская её. Рядом, на шаг позади и боком ко мне, застыл мечник. Рука лежала на рукояти настолько естественно, словно меч был не оружием, а продолжением его кисти. Пальцы не дёргались, не мяли ремень, не барабанили от раздражения, как у Лоранила. Это спокойное «просто» всегда настораживало меня сильнее любых демонстративных жестов. Смахнув с лица выбившуюся прядь и заправив её за ухо, я подняла взгляд выше, к скале. В голове мелькнула запоздалая мысль: «почему никто из них не вызовет хотя бы шар света или не зажжёт факел?». Если бы не ночные вылазки с отцом на охоту, я бы уже начала беспокоиться, что через минут десять перестану их различать вовсе. Оставалось надеяться на луну, которая уже едва пробивалась из-за кромки деревьев. Ну а пока вечерний свет цеплялся за силуэты и за камень под странными углами, вытягивая тени из трещин и ниш. Несколько тёмных провалов в скале оставались всего лишь провалами — до тех пор, пока из одного из них не выдвинулось что-то более плотное, чем тьма. Фигура в чёрном плаще вышла из тени так, будто просто отделилась от неё. Капюшон был накинут глубоко, лицо оставалось в тени, только край подбородка на мгновение блеснул бледным овалом, когда он повернул голову в сторону поляны. Двигался он не спеша, и в самой этой неторопливости чувствовались и привычка к власти, и тихая уверенность в том, что его здесь ждут, а стрелы сегодня полетят не в него. Лоранил заметно выпрямился, а вот мечник, наоборот, опустил плечи. Чем дольше я за ним наблюдала, тем интереснее он мне казался. Забавная реакция на чужака. Втянув холодный лесной воздух носом, я впустила под кожу ещё немного Пустоты. Очень осторожно. Словно поддевая ногтем тонкую корочку на ране, а не срывая её целиком. Пока фигура медленно приближалась к центру поляны, холодок расползался от почерневших кончиков пальцев вверх — к локтям, а затем и к плечам. Мир на миг смазался дымкой по краям зрения, но не провалился — просто стал глуше и ровнее. Звуки вытянулись громче: шорох ткани, когда край плаща цепляет камень, скрип кожи, когда мечник переносит вес на другую ногу, чуть слишком громкий вдох Лоранила и выдох, срывающийся с губ. Все эти мелочи подпитывались моей магией. И было очень важно не дать этим маленьким каплям сорваться в меня волной. Резкий толчок ощутил бы любой — и маг, и Лоранил, если его хоть немного учили смотреть дальше собственного носа. Мне же нужна была только нитка — тонкая, почти невидимая, дающая слуху и зрению чуть больше, чем положено обычному элвану. И, возможно, именно поэтому я уловила, как где-то справа от меня, на самой границе слуха и тени, едва слышно зашуршала ткань. Звук был почти неуловимым. Это точно была не ветка, хрустнувшая под ногой, и не тяжёлый шаг сапога. Скорее так, будто кто-то чуть сменил опору, и край плаща скользнул по коре. Кажется, ещё кому-то, как и мне, захотелось найти себе позицию поудобнее. Я едва заметно прищурилась. Справа Зеврана быть не могло. Он ушёл влево — за магом и наёмником. Та часть леса сейчас принадлежала ему. Пальцы рефлекторно сжали рукоять кинжала покрепче. Я замедлила дыхание ещё сильнее и позволила Пустоте просочиться под кожу ещё одной осторожной каплей, удерживая её, как воду, зажатую в ладонях. Теперь мне приходилось следить сразу за двумя направлениями: за тем, что происходило на поляне, где фигура в чёрном уже остановилась напротив Лоранила, и за правой стороной, откуда пришёл тот шорох. — Кто ты? — голос Лоранила прозвучал напряжённо даже отсюда. — И какую весть ты несёшь… и почему? Серьёзно, «весть»? Какое пафосное начало. Фигура слегка склонила голову набок, словно его тоже забавляло это напряжение и выбранная фраза. Пальцы, выглядывающие из-под плаща, на мгновение шевельнулись и скользнули к капюшону. Взявшись за край, незнакомец спокойно откинул его назад, подставляя лицо свежему воздуху и лёгкому ветру. Я и сама толком не знала, кого ожидала увидеть. Очередного жреца? Наёмника? Чьего-то посланника? Но после того, как ткань упала ему на плечи, я не сразу смогла решить, к кому его отнести, ибо валласлина не было. Кожа у него была чуть более серая, чем у меня, словно тени касались её чаще, чем свет. Чёрные волосы мягкими прядями падали на скулы, подчёркивая острые, аккуратные черты. В профиль он напоминал одного из тех бесчисленных слуг Диртамена, которых я видела в Арлатане: тех, кто молча приносит свитки, тушит свечи и исчезает, прежде чем на них успевают по-настоящему посмотреть. Глаза у него были страннее всего. И именно они зацепили меня. Не просто светлые — серебристые. Не цвет стали, не блёклого льда, а именно расплавленного металла, в котором будто застыл отблеск чьих-то давних и чужих мыслей. Они не светились, но и живыми до конца не казались. И смотрели одновременно и на тебя, и сквозь тебя, как если бы где-то за твоим плечом происходило что-то гораздо интереснее. Пальцы, видневшиеся из-под плаща, тоже не вязались с образом простого посланника: слишком изящные, длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Ладони того, кто чаще пишет и думает, чем держит меч. Или… чертит круги и линии ритуалов. — Я — всего лишь свидетель, — произнёс он, едва заметно улыбнувшись. И от этого голоса я на миг прикрыла глаза. Казалось, он был самым опасным в нём. Не шёпот, но и не громкий — тёмный, глубокий, чуть глуховатый на низах, обволакивающий так, что каждая буква будто произносится прямо у тебя над ухом. В нём словно собрали все самые тихие и глубинные желания, о которых обычно не говорят вслух, и растянули в мягкую, тягучую интонацию. Этот голос хотел, чтобы его слушали. И я поймала себя на том, что тоже почти подалась вперёд, хотя обращался он вовсе не ко мне. — Свидетель чего? — напряжённо переспросил Лоранил. — И что за весть ты несёшь… если она предназначена жрецу Эльгарнана? Незнакомец чуть склонил голову, будто прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, как в них дрожит страх. — Я стал свидетелем ритуала в этом лесу, — спокойно ответил он. — Я знаю, какой это был ритуал. И зачем он был совершён. Серебристоглазый сделал один неторопливый шаг вперёд и плащ мягко скользнул по земле. Лоранил ещё сильнее напрягся, бегло глянув на мечника, а тот чуть вышел вперёд, прикрывая его плечом. Незнакомца это, впрочем, даже не замедлило. — Но чтобы повторить его, — всё тем же ровным тоном продолжил он, — вам придётся спуститься глубже, чем вы когда-либо опускались. В самое тело Титана. И достать оттуда лириум. Столько, сколько потребуется. Тогда я помогу вам воссоздать ритуал. Шаг за шагом. Он на миг замолчал, будто давая словам осесть, а затем добавил, чуть тише: — Вы найдёте тоннели у подножия. Они уже частично расчищены у входа. Остальное — дело упорства и фанатизма. С обоими пунктами, как я понимаю, у вас проблем нет. Лоранил инстинктивно отступил на шаг, нервным жестом проводя рукой по рукояти кинжала у своего пояса. — И ты просто отдаёшь нам эту информацию? — осторожно спросил он. — Просто так? Вместо того чтобы преподнести эту весть своему богу… или продать тем, кто заплатит больше? Почему Эльгарнану? Я уже готова была услышать очередную обволакивающую фразу и ещё один мягкий виток этого бархатного голоса, но в тот момент, когда незнакомец набрал воздух, чтобы ответить, он внезапно вскинул голову и поднял взгляд — прямо туда, где стояла я. Серебристые глаза на миг впились в тень моего дерева. Сердце ухнуло вниз, пальцы свободной руки сами сильнее вжались в кору. Я знала, что он не может меня видеть: между нами ветви, расстояние, слой иллюзии, которой я размазывала свои контуры по стволу, превращая себя в ещё одну складку тени. И всё же на долю удара сердца было ощущение, что смотрит он не на дерево, а именно на меня. Потом его взгляд чуть сдвинулся правее. Я тоже повернула голову, но медленно, чтобы одним неосторожным движением не выдать себя с потрохами. И тогда увидела, почему незнакомец перевёл с меня взгляд. Из тени леса, как раз правее меня, вынырнула ещё одна тёмная фигура — чуть выше меня, собранная, движущаяся рывком, как элван, который опоздал и теперь спешит к центру событий. Фигура стремительно приближалась к Лоранилу, почти не разбирая дороги, и уже сама по себе была достаточной причиной для того, чтобы лес, наконец, перестал казаться просто наблюдателем. Внутри меня всё сжалось в тугую пружину. Тень справа ещё не успела добежать до центра поляны, а мои ноги уже рванулись с места сами, выдёргивая меня из-за дерева. Кора царапнула пальцы, под ботинком сорвались комья сырой земли и листьев, и вот я уже выскакивала из полосы тени на край открытого пространства. Однако мой взгляд не отрывался от незнакомца в плаще. Тот как раз отступил на пару шагов назад — таких плавных и ленивых, будто он всего лишь вежливо уступал сцену другим. Мечник и Лоранил только начинали оборачиваться на шум, когда фигура из леса врезалась в того, кто был ближе. Сталь звякнула о сталь, послышалось глухое шипение, короткое ругательство, и воздух наполнился запахом солёного железа. Но всё моё внимание переключилось на Лоранила, который дёрнулся так, словно кто-то крикнул ему «беги». Что, в сущности, и произошло: инстинкт заорал в нём громче, чем любая жажда информации. Он развернулся к склону — как раз к той стороне, где за деревьями прятались маг и наёмник, — и рванул в их направлении, тут же запнувшись о неровный камень. Всё происходило настолько быстро, что мне оставалось только позволить инстинкту вести. Я рванула в ту же сторону, что и Лоранил. Земля под ногами уходила то в траву, то в мелкую осыпь, и пару шагов я больше скользила, чем бежала, подхватывая инерцию. В горле пересохло, в ушах бухало сердце, но рука с кинжалом оставалась удивительно спокойной. Мы столкнулись на краю поляны почти лоб в лоб. Он попытался рвануться мимо, к склону, но я успела ухватить его за запястье. Пальцы сами сомкнулись на тёплой коже, и я дёрнула его на себя, с силой разворачивая. Лоранил влетел в меня всем телом, и воздух на миг выбило из лёгких, каблук соскользнул по траве, но я устояла, упёршись ногой в землю и чувствуя, как она под пяткой собирается комками. В ту же секунду его ладонь в моей руке дёрнулась, будто он вспомнил, что он не только фанатик Эльгарнана, но ещё и маг. Из-под кожи по его руке прошла жаркая дрожь, и по моей ладони разлилось знакомое покалывание, как от статического разряда. Воздух между нами резко отдал запахом озона — резким, металлическим, почти обжигающим ноздри. Пустота под кожей отозвалась на это, как голодный зверь на бросок мяса. Всё это время я сдерживала свою магию так крепко, впуская её лишь по каплям, а теперь она сорвалась. И это было плохо. Для всех. Чужая магия, едва успев вспыхнуть, тут же провалилась во мне в тот самый холодный колодец, который Солас называл моим даром, а я — проклятием. Разряд сорвался, не дойдя до плеча, искра погасла прямо в моих пальцах, оставив только дрожь в мышцах и лёгкий привкус железа на языке. Он дёрнулся от неожиданности, и этого было достаточно. Я шагнула в сторону, пропуская его мимо плечом, и в тот же момент вкрутила корпус ему навстречу. Рука сама нашла нужную линию — мягкую щель между ребром и тазом, там, где ткань плаща собиралась складкой. Его ошибка была в том, что на нём не было никакой экипировки. Хотя, по правде сказать, не спасла бы и она, когда я уже чувствовала во рту привкус крови, а под пальцами зов смерти. Клинок вошёл в живот, как в тёплое тесто. Только это тесто было живым. Пока ещё. Лоранил коротко и удивлённо всхлипнул, будто ему просто наступили на ногу. Воздух вырвался из его лёгких, пальцы судорожно вцепились в мою руку, а в глазах на миг мелькнул немой вопрос: «кто я, fenedhis, такая?» Я чувствовала, как под ладонью дёргаются его мышцы, и как сердце бешено колотится в груди, цепляясь за каждый удар, отказываясь умирать. Чувствовала, как его сознание судорожно шарит по обрывкам заклинаний, выискивая хоть одно, способное вытащить его из этого. Но Пустота отозвалась во мне первой. И этот отклик был жадным голодом. По рукояти кинжала вверх, в мою ладонь, а затем и по запястью, потянулось знакомое холодное шевеление — кровь, которую клинок втягивал в себя, а через него — в меня. Под рёбрами внутри меня начала расползаться чужая жизнь, тяжёлая и горячая, делая мою собственную ещё резче, ещё плотнее, и пьяняще ощутимой. Словно где-то во мне, свернувшись, сидел волк, который наконец снова почувствовал вкус дичи и запах свободы. И чем сильнее теплилась во мне эта чужая горячая тяжесть, тем тише становились все мои «а вдруг», «а правильно ли» и прочие жалкие попытки совести вмешаться. Осталось только это голодное и правильное чувство, как вторая кожа, которую нельзя снять и из-за которой стыдно признаться, что она нравится. В такие моменты было страшнее всего не то, что я убиваю, а то, как легко внутри меня всё подстраивается под это «так надо». Но смотрела я сейчас не на Лоранила. Серебристые глаза незнакомца по ту сторону поляны встретились с моими в тот момент, когда я сознательно провернула клинок ещё на полдюйма, убеждаясь, что перерезала всё, что должна. Он медленно улыбнулся — так, будто видел эту сцену уже тысячу раз и всё равно был доволен. Словно ждал именно этого момента. И меня в нём. Лоранил попытался вдохнуть, но вместо воздуха из его рта вырвался тяжёлый хрип, а тёплая кровь потекла по подбородку, по капле падая мне на пальцы. Я выдернула кинжал резким движением, отступила на шаг назад, позволяя ему осесть на колени, а затем и на бок, впиваясь в мокрую траву. В этот момент лес, наконец, перестал просто смотреть. Слева, там, где прятались маг и наёмник, одновременно взвился шум — крик, ругань, отрывистые команды, — а ближайшие к краю деревья вспыхнули огнём. Пламя полоснуло по стволам резким языком, на миг окрасив поляну рыжеватым светом, и я невольно сделала несколько шагов назад, ближе к открытой земле. На фоне огня силуэт мага стал таким чётким, словно он стоял прямо передо мной: поднятые руки, вспышка заклинания, шипение кустов вокруг него. Во втором силуэте я без труда узнала Зеврана. Тот скользил перед магом так низко и опасно, словно был тенью, которая научилась жить в хаосе. Мне пришлось на секунду зажмуриться и прикрыть глаза ладонью, в которой всё ещё глухо пульсировала рукоять кинжала, чтобы языки пламени перестали так резать взгляд. Рефлекторно втянув воздух глубже, я резко закашлялась, чувствуя, как в носу застряли запахи жжёной хвои и горящего дерева, а поверх них — знакомый, чуть пряный привкус магии Зеврана на языке и лёгкое пощипывание в нёбе. Лёгкие обожгло, и я отвернула голову в противоположную сторону поляны, ища хоть один свежий глоток воздуха. Только я успела его втянуть, намереваясь теперь заняться серебристоглазым, как мир снова дёрнулся, но уже не от Пустоты, а от очень материального удара. Что-то тяжёлое и очень решительное врезалось в меня сбоку. Воздух вышибло из лёгких во второй раз, земля рванулась навстречу, камни больно врезались в спину. Я ударилась лопатками о жёсткий грунт, затылком — о что-то менее удачливое, и мир на миг превратился в сплошной серый шум. Вес сверху накрыл меня сразу. Чья-то ладонь вжала моё запястье с кинжалом в землю, вторая прижала плечо, как будто он решил одним рывком вдавить меня в мокрую траву. Распахнув заслезившиеся глаза, я увидела, как в тот же миг лезвие блеснуло у самого моего лица. Холодный металл чиркнул по коже, когда наёмник резко потянул нож к моему горлу. Остриё прошло опасно близко, царапнув ключицу, и по шее тут же побежала тонкая горячая полоска крови. Я попыталась рвануться плечом в сторону, больше на инстинкте, чем по плану, однако лезвие у горла очень убедительно подсказало, что двигаться не стоит. — Попалась, — выдохнул наёмник мне в лицо, и в нос ударило запахом пота, кожи и дешёвого вина. Я оскалилась в ответ, чувствуя, как в пальцах, в прижатой к земле руке, снова шевельнулась Пустота — нетерпеливо, хищно, как зверь, которого удерживают за шкирку. — Ошибаешься, — прошептала я, выпуская кинжал из прижатой руки. — Это ты попался. Наёмник дёрнулся — то ли от слов, то ли от того, что я резко расслабила мышцы, вместо того чтобы продолжать биться. На мгновение его хватка на запястье ослабла просто потому, что тело не ожидало, что добыча перестанет дёргаться. Этого мгновения хватило. Я резко согнула колено и врубила ему туда, где у мужчин находится особенно хрупкая гордость. Доспех там не закрывал почти ничего — максимум кожу штанов и самоуверенность. Воздух вырвался из его груди коротким и сдавленным звуком, нож дёрнулся и чуть ушёл в сторону от моей шеи. И этого было достаточно. Приподняв корпус от земли, я подалась ему навстречу и со всей силы ударила лбом в переносицу. Мир на миг вспыхнул белыми точками и перед глазами всё поплыло. Но тяжесть сверху лишь слабо качнулась, так и не убираясь полностью, хотя удар пришёлся ему в голову вовсе не слабый, а между ног ещё сильнее. Я дёрнулась бёдрами, пытаясь скинуть его с себя, но наёмник только зашипел, и пальцы на моём запястье сжались крепче. Устав от этой бессмысленной возни в грязи, я раздражённо выдохнула и позволила Пустоте сорваться глубже — не привычной голодной волной по клинку, а резким, отчаянным рывком, жаждой чужой жизни, которую она чувствовала под моими пальцами. Из прижатой к земле ладони холод прошёл в камень и траву, расползаясь тёмной паутиной, а потом пошёл вверх — по его коленям, по пальцам рук, по ладони, сжимающей моё запястье. Я не тянула в себя его кровь, как у Лоранила. Я просто дёрнула за нитку его сознания. Его пальцы на долю секунды свело судорогой, словно их окатили ледяной водой. Лезвие дёрнулось в сторону, и я, пользуясь этой слабостью, вывернула руку из его хватки, скользнув кистью по земле, пока не нашла его запястье. Теперь мы поменялись ролями и его рука оказалась зажатой между нашими телами, а моя ладонь легла прямо поверх его пальцев — кожа к коже. — Тихо, — выдохнула я, всматриваясь в его перепуганные глаза. — Может, тебе понравится. Пустота рванулась к нему, как в открытую дверь. И на этот раз я пошла за ней. Не слишком глубоко, однако настолько, насколько можно сунуть руку в ледяную воду и успеть вытащить обратно, прежде чем пальцы окончательно отмёрзнут. Сознание дёрнулось внутрь, туда, где в самые отчаянные моменты голода я слышала не только собственные мысли. Шорох пламени слева растянулся в один длинный и тонкий звук, а крики стали глухими, будто кто-то прижал мне к ушам ладони. Зато дыхание наёмника вдруг стало слышно так, словно он дышал прямо в мой рот: частое, рваное, с хвостом паники на выдохе. На мой зов отозвался знакомый голос, и сознание наёмника ударило в меня обрывками. Масляный свет в низкой комнатке. Потная спина и хриплое дыхание обезображенного элвана с длинным шрамом по лицу, который стоит перед ним и говорит: «Не думай. Делай». Вкус дешёвого вина, которым они запивают страх перед заданием. Короткое, тянущееся стыдом воспоминание — девчонка, слишком маленькая, чтобы её вообще сюда привели, — и то, как он отвёл от неё взгляд, сделав вид, что не видит… а потом всё-таки вернул, подозвав её хозяина. Я не выдёргивала эти мысли. Я просто позволила им сорваться с крючков и рвануть в Пустоту. И именно Кошмар вцепился в них первым. Я чувствовала, как страх поднимается в наёмнике от живота к горлу, как холодный пузырь, который не может вырваться криком наружу, потому что крик уже ничего не изменит. Сердце забилось ещё быстрее, а дыхание, наоборот, стало медленнее. Каждый выдох выходил тише и тяжелее, как шаг элвана, который идёт к обрыву и уже не в силах остановиться. И даже при том, что свет от огня бил ему в спину и лицо оставалось в тени, я всё равно увидела, как у него расширились зрачки. — Что… ты… — выдавил он хрипло. Его рука дёрнулись в моей, но я лишь сильнее сжала эти узловатые и шершавые пальцы. — Я просто обожаю этот запах страха, — ласково прошептала я, шумно втягивая воздух носом. — Смотри, как он прекрасен. И Пустота раскрылась ему так, как она раскрывается тем, кто не был к ней готов. Тёмный провал, в котором нет ни верха, ни низа, а только бледные пятна чужих страхов, размытых сожалений и обрывков последних мыслей тех, кого он уже помог туда отправить. Они прошлись по нему, как по открытому нерву: одна пара глаз, другая, третья. Кто-то, кому он перерезал горло по приказу. Кто-то, кого он держал, пока другие делали грязную работу. Кто-то, кого он забирал к себе в комнату таверны, упиваясь страхом и насилием. Теперь все эти «не думай, делай» смотрели на него. Я услышала, как в какой-то момент он стал дышать ещё тише, как тело всё ещё пыталось глотать воздух, а сознание уже рвалось в другую сторону — туда, где можно не видеть этих лиц. Пульс под моими пальцами сбился и превратился в судорожный стук, а потом начал проваливаться, как шаги по гнилым доскам. Пустота вонзала когти в него всё глубже. От моих пальцев по его руке поползли тёмные прожилки — не те, что увидел бы обычный глаз, но я видела их отчётливо. Видела, как по сухожилиям поднимаются тонкие чёрные ниточки, добираясь до сердца, до горла, до глаз. Он же видел их по-своему. В его голове они превращались в цепи, которые захлёстывают лодыжки, запястья и шею. И тянут вниз, туда, где уже ждут те, кого он так тщательно пытался забыть. Наёмник захрипел громче, пытаясь выдернуть руку и встать с меня, но было уже поздно. — Не думай, — прошептала я тем же тоном, каким когда-то говорил ему его наставник. — Просто иди. И он послушался. Внутри него хрустнуло то, что держало его здесь, на этой поляне, в этой жизни. В один миг страх оборвался и наступила сплошная тишина. Сначала погасли глаза, сменившись мутным и стеклянным взором, потом пальцы в моей руке обмякли, выпуская кинжал рядом со мной. Я разжала свои следом, отпуская его, и он завалился на бок, соскальзывая с меня в мокрую траву, как мешок. На мгновение на его лице застыло то самое выражение — запоздалый вопрос «почему я», который я уже видела не раз. А потом и оно ушло, растворившись, как и всё остальное. Пустота забрала его. Оттолкнувшись ладонями от земли, я наконец поднялась и посмотрела на пальцы. Их сильно покалывало, как после слишком долгой связи с Тенью. Зато под рёбрами стояло плотное и густое удовлетворение от охоты, в котором не осталось места для моральных вопросов. Только жажда, на миг стихшая, уже возвращалась, чтобы напомнить, что вокруг ещё есть живые. Секунду я просто стояла, тяжело дыша, чувствуя, как в ушах всё ещё стучит чужой пульс, которого уже быть не могло. Заставив себя оторвать взгляд от собственных рук, я бегло скользнула глазами по телу наёмника и снова посмотрела на поляну — туда, где всего несколько мгновений назад стоял незнакомец с серебристыми глазами. Его не было. Поляна всё ещё дымилась от огня слева, тело Лоранила темнело у меня за спиной, но фигуры в чёрном плаще в центре уже не было видно. Лишь тень от скалы легла гуще, чем следовало, и я не была уверена, ушёл он или просто стал той самой тенью, из которой вышел ранее. На месте того свидетеля теперь стоял черноволосый элван с открытым лицом, в тёмной броне, и от него по земле тянулась широкая тень, рассечённая отблесками огня. Он стоял над телом мечника и вытирал кровь с кинжала о край плаща так буднично, будто только что зарезал не убийцу, а курицу к ужину. Стоило нашим глазам встретиться, как мир на миг отступил. Пустота внутри, ещё тяжёлая от двух смертей, странно шевельнулась — не так, как обычно тянется к жертве. Скорее как если бы хищник вдруг заметил не добычу, а ещё одного хищника. Меня к нему тянуло физически, будто между грудной клеткой и его силуэтом натянули тонкую нить, которая дёрнула вперёд. Кожа на руках отозвалась лёгким жаром, в горле стало суше, чем после бега, а под рёбрами что-то сжалось и расправилось одновременно. Было ощущение, что Пустота отметила его как своего. Или, по крайней мере, достаточно близкого, чтобы захотеть подойти ближе, рассмотреть, вдохнуть его запах, и понять, что он такое. Самой себе я бы сказала, что это просто охотничий интерес. Пустота же шептала совсем другое: вот это — интересно. Вот это — попробуй. Неожиданно поймав себя на том, что уже делаю шаги в его сторону, я сжала пальцы в кулак и дёрнула себя за внутренний поводок, заставляя остановиться. — Не сейчас… — выдохнула я сквозь зубы. — Сначала Зевран. Резко развернув голову влево, туда, где шум стоял громче всего, я увидела, как между огнём, всё ещё ползущим по стволам, скользит Зевран, почти касаясь плечом земли, уходя из-под очередного удара магии. По тому, как воздух вокруг мага Лоранила густел и дрожал, я бы отнесла его чары к энтропическим. Жизнь, вытягиваемая по кусочкам, если подпустить мага слишком близко к себе. Но пока тот оставался выше, на камне, с поднятыми руками, у Зеврана был шанс достать его огнём. Ничто не справляется с трупами лучше, чем огонь. Я ещё раз посмотрела на элвана над телом мечника, который всё так же внимательно смотрел на меня. Но в этот раз я отчётливо почувствовала, что тянет не только меня. Он чуть склонил голову, неторопливо оглядывая меня с головы до ног, словно оценивая, и кивнул в противоположную сторону леса. Фыркнув, я развернулась к Зеврану и на ходу стряхнула с волос и плаща частички травы, листьев и земли. Что, fenedhis, вообще происходит… и что с ним не так, если меня к нему тянет сильнее, чем к Пустоте? Хоть я сейчас и перепрыгивала через тело наёмника, носком сапога задевая свой кинжал, брошенный в схватке, сбросить с себя желание последовать за тем элваном было не так-то просто. Прищурившись и поджав губы от злости на то, что мой разум и тело начинают меня подводить, я заставила себя наклониться к земле, почти не сбавляя хода, и вцепиться пальцами в рукоять кинжала, ловившего отблеск огня, возвращая в ладонь знакомый холод металла. И только когда тот отозвался трепетной дрожью предвкушения крови, я ощутила облегчение от того, что дикая тяга прижать незнакомца к дереву и впиться зубами в его губы наконец отпустила, сменившись уже другой. Пустота охотно сменила цель. Теперь ей был нужен маг. Бежать к новой цели пришлось через лес, держась ближе к теням и избегая огня, чтобы не выскочить магу прямо под нос или в разведённый Зевраном погребальный костёр. Под ногами в траве прятались камни, корни цепляли подошвы, и один раз я едва не подвернула лодыжку, но удержалась, сглотнув ругательство. Пламя, теперь находящееся уже справа, вспыхивало рыжими языками, вырывая из темноты куски травы, камня и силуэт мага с разведёнными руками. Звуки боя били в уши отдельными осколками: шипение заклинания, звон стали, короткое «ах» Зеврана, когда огонь или чужая магия проходили слишком близко к нему. Выбравшись из леса и обогнув очередной куст на склоне, я оказалась к магу так близко, как мне и нужно было. Тот стоял ко мне спиной, чуть ниже по склону, на плоском каменном выступе. Плащ сбился к локтям, пальцы дрожали в очередном сложенном жесте заклинания. Струйки зелёного света тянулись от его ладоней к земле, пытаясь ухватить Зеврана за горло изнутри. Зевран, наоборот, держался ниже, ближе к лесу. Уйдя в сторону от очередного выпада магии, он соскользнул по листьям, едва не влетев в горящее дерево, но всё равно успел метнуть в мага оранжевый сгусток пламени. Огонь лизнул края мантии, и маг, шипя, пытался сбить пламя резким движением ладони. И в этот момент он как раз забыл обо всём остальном мире. Луна показалась из-за края скал как раз вовремя. Серебристый свет протянулся по земле косой полосой, зацепил край пламени, плечо мага… и мою тень. Она легла длинной, вытянутой к нему змейкой, но шум боя и всполохи огня делали её всего лишь одной из многих. Я замедлила шаг, переходя на почти неслышную поступь, чувствуя под подошвами каждый камень и тянущийся с заснеженных гор холод. Кинжал лёг вдоль предплечья, лезвием назад. Короткий вдох через нос, ещё глуше — выдох. Пустота под кожей стучала жадным пульсом и, казалось, определяла мои шаги раньше меня. Маг как раз начал новое заклинание, и рукава его мантии стянулись к плечам, открывая покрытые шрамами от множества ритуалов крови предплечья. — Vhenas… — прохрипел он, вытягивая пальцы вверх. Но я не дала ему договорить. Рывком сократив расстояние, я почти врезалась ему в спину, чувствуя, как под плащом двигаются лопатки. Кинжал развернулся в руке лезвием вверх, и мне пришлось буквально вслушаться в его тело — в то, как под кожей ходят рёбра, как поднимается грудная клетка, — чтобы найти нужную щель. Первый толчок стали упёрся в кость, и маг выгнулся дугой. Воздух вырвался у него из груди обломком недосказанного слова. Пальцы дёрнулись вперёд, так и не закончив жест, зелёный свет на ладонях судорожно вспыхнул ярче, потянувшись ко мне, как голодный волк. Я сместилась на шаг назад и ударила снова, но уже с такой силой, что в плече неприятно потянулись мышцы. На этот раз лезвие вошло так, как и должно было. Сначала, конечно, было тяжело. Лезвие пыталось пробиться через плоть и сухожилия, а потом, пересилив сопротивление, скользнуло глубже, в ту мягкую, неприкрытую никем глубину, где билось сердце. Я буквально почувствовала его под клинком. Маг дёрнулся и попытался обернуться ко мне, захрипев остатки заклинания, но кровь, поднимающаяся к горлу, забила ему голос. Зелёный свет ещё раз судорожно вспыхнул и полоснул меня по вискам головной болью, а затем треснул и рассыпался на крошечные искры, гаснущие в воздухе. Кровь не брызнула наружу — её почти всю забирал клинок. Я ощущала, как тёплая и густая тяжесть идёт по металлу к моей ладони рывками, в такт умирающему сердцу. И с каждым толчком звук мира становился тише, а её шёпот — громче. Пустота пела мне, и я пела вместе с ней. Не словами, нет. Скорее глухим и тянущимся напевом, от которого по позвоночнику пробегал холодок. Эта «песня» поднималась из-под рёбер к горлу и будто шептала ему прямо в ухо, что всё уже решено, что умирать не страшно, что дальше будет только покой и тишина. Маг дёрнулся ещё раз, откинув голову мне на плечо, наверняка ощущая моё хриплое дыхание у самого уха. А затем наступила тишина, впитавшая в себя и последний удар его сердца, и последний толчок крови в сталь. Я хрипло выдохнула и выдернула лезвие из-под лопатки одним резким движением, второй рукой толкнув мага вниз по склону. Тёплая полоска крови потянулась по металлу, но большая её часть уже ушла туда, куда стремилась моя Пустота. В меня. Тело мага покатилось вниз по склону, цепляясь мантией за камни, оставляя за собой тёмный след. Звук его падения странно быстро затих — то ли из-за огня, то ли из-за того, что Пустота внутри меня всё ещё гудела громче, чем мир. Я пару раз моргнула, возвращая себе зрение, и только тогда позволила себе посмотреть вниз. Зевран стоял чуть ниже по склону, возле тела мага и чёрного ствола бука, на котором ещё догорали обгоревшие ветви. Пламя уже шло на убыль, подсвечивая ему лицо снизу, и я впервые увидела на нём не ухмылку, не ленивую насмешку, а чистое и неразбавленное удивление. Почти… шок. Он переводил взгляд то с тела мага, то на меня, то на клинок в моей руке, будто пытался сложить три совершенно несовместимых кусочка в одну картинку. Зевран видел, как я играю с тенями, как накладываю иллюзии, прячу его, прячу нас. Он привык к тому, что мои чары — про обман зрения, про маски и облики. Но не про это. Я медленно спустилась по склону, чувствуя, как под подошвами перекатываются камешки. Клинок всё ещё был в руке, и Пустота, казалось, не спешила отпускать его из своей цепкой радости. Ещё на полпути к нему я скользнула взглядом по Зеврану, прикидывая масштаб бедствий. Рука всё так же сжимала меч, а плечи оставались напряжёнными. Дорожная мантия по краям подпалилась, а местами почернела от копоти. Губа лопнула и кровила, оставляя тонкую тёмную полоску у уголка рта. Зато ни странных углов в руках и ногах, ни оружия, торчащего там, где его быть не должно, я не увидела. Жив. Цел. Более-менее. И, всматриваясь в его обеспокоенные глаза, я чувствовала болезненное облегчение от того, что маг, через чьё тело я только что перешагнула, так и не вытянул из Зеврана ту самую жизнь, привычно хлещущую язвительностью. — Рук, — хрипло выдохнул Зевран, когда я поравнялась с ним. — Что… это сейчас было? Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь, что потом можно было бы выдать за шутку, но слова умерли где-то на языке. Внутри всё ещё звенело от недавней «песни», и мне вдруг ужасно не хотелось смотреть ему в глаза. Вместо этого я обернулась через плечо к поляне. Огонь больше не освещал её, оставляя луне право доминировать над ней. Тело Лоранила темнело ближе к нам, а чуть дальше валялся наёмник, глядя в небо застывшим пустым взглядом. Ближе к центру лежал мечник с перерезанным горлом. Я была уверена, что тот элван сбежит, пока я занята магом, но он стоял у самой кромки леса, лениво оперевшись плечом о ствол, и явно ждал меня. — Рук, — позвал Зевран неожиданно мягко, и я поняла, что за эти почти четыре дня дороги ещё не слышала от него такой интонации. Это заставило меня наконец посмотреть на него. В его взгляде перемешались профессиональный интерес, настороженность и что-то ещё — то, чего я совсем не хотела там видеть. Что-то вроде оценки, словно он только сейчас по-настоящему решал, кто перед ним: напарница, маг… или что-то совсем другое. — Не сейчас, — глухо сказала я, перехватив кинжал поудобнее. — Потом. И нас… ждут, — добавила я, кивнув в сторону противоположного края леса. Он шагнул ближе и легко, почти невесомо, коснулся моей руки с кинжалом. — Я видел, — тихо произнёс он. — Но сейчас не о нём. А о том, что это была не просто… магия, Рук. Я хотела отдёрнуть руку, но пальцы вдруг затекли странным покалыванием. Опустив взгляд, я увидела, как на коже, от костяшек к запястью, уже ползут тонкие чёрные жилки. Как трещины по стеклу. Они казались выпуклыми, будто их можно было нащупать пальцами. И по выражению лица Зеврана я поняла, что вижу их не только я. Его зрачки чуть расширились, привычная улыбка так и не появилась, а пальцы на моём предплечье едва заметно напряглись. Я сглотнула, не сразу узнавая собственный голос: — Не говори Соласу, — прошептала я, глядя на свои пальцы, по которым медленно расползалась эта тьма. — Я… сорвалась. Так… не должно быть. Слова прозвучали жалко даже для меня самой. Пустота внутри не считала, что в этом было что-то «не так». Для неё всё было правильно. Зевран молчал, так и не убирая руку, и от этого у меня внутри всё начинало подёргиваться. Я почти слышала, как в его голове спорят друг с другом два довода — «сказать» или «промолчать». Потом его пальцы чуть ослабили хватку на моём предплечье, и узел внутри меня с этим движением распустился, заставив меня выдохнуть от облегчения и неожиданного тепла к нему. — Тогда давай сначала закончим с этим, — тихо сказал он, улыбнувшись на мой протяжной выдох. — А о том, чего «не должно быть», поспорим позже. Я фыркнула, выдирая руку из его хватки, и повернулась обратно к поляне, впившись взглядом в незнакомца, испортившего мне все планы. Злость на черноволосого элвана сидела во мне рядом с голодом. И обе они хотели одного и того же — продолжения. — До сих пор не верю, что ты убила троих. И того, кто меня так долго мурыжил, — пробормотал Зевран у меня за спиной. — Мой удачный день, — отмахнулась я, направляясь к тени на краю поляны. — С четвёртым станет ещё прекраснее. Мой шаг казался слишком тяжёлым даже для меня самой. Трава приминалась так, будто я вдавливала её каблуками, а не мягкой подошвой. Кинжал лежал в ладони, кромка всё ещё оставалась влажной от крови мага, а Пустота, чуя новую цель, шевельнулась под кожей, как хищник, заметивший следующую добычу. Только эту добычу мне вовсе не хотелось растерзать. Вернее — не только растерзать. Чем ближе я подходила, тем глуше становился шум вокруг. Черноволосый элван медленно оттолкнулся плечом от ствола и выпрямился, как будто давая мне лучше себя рассмотреть. Однако и он сам рассматривал меня в ответ. Взгляд прошёлся по мне снизу вверх: по сапогам, перепачканным коленям, по клинку в моей покрытой чёрными жилами руке, задержался на полоске крови у горла, а потом — на губах. Ноздри едва заметно расширились, словно он втягивал мой запах и пытался запомнить его. Уголок рта чуть приподнялся, но не в улыбке, а в каком-то ленивом предвкушении. В этот момент он смотрел на меня уже не просто как на интересную тень, а как на того, кого тоже хочется попробовать. — Ты испортил всё, — выдохнула я, останавливаясь шагах в трёх от него, не будучи готовой к тому, как во мне снова хлынет влечение к нему. Зевран остановился справа и чуть позади, на расстоянии одного шага. И только тогда я заметила, что его кинжал уже убран в ножны. И именно это смутило меня сильнее всего. — Удивительно, — отозвался незнакомец спокойно, — а я как раз подумал, что всё сложилось очень удачно. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово доходило до меня без усилий. В нём не было ни капли бархата и он не обволакивал, как голос элвана с серебристыми глазами. Скорее, звучал хрипловато, даже чуть лениво — как у того, кто привык оценивать риск, а не оправдываться за него. — Лоранил должен был говорить, — процедила я. — Дольше. И жить — тоже дольше. По крайней мере до того момента, когда я решу с ним закончить. А теперь он валяется у меня за спиной, а свидетель ритуала исчез. Я сделала ещё один шаг, и кинжал в руке почти незаметно повернулся лезвием к нему. — Хочешь, я задам вопрос иначе? — тихо добавила я. — Кто ты, кто тебя сюда послал, что ты знаешь и почему я прямо сейчас не должна вырвать тебе сердце? Пустота одобрительно скользнула вдоль позвоночника. Ей нравилась эта формулировка. Черноволосый элван чуть вскинул бровь, однако никакого всплеска магии от него я не ощутила, а кинжал просто покоился в его руке. — Ты задаёшь слишком много вопросов сразу, — без спешки ответил он. — И ни один из них не тот, на который стоит отвечать первым. Но всё же отвечу на один из них. Я — Луканис. Плечи у меня ещё сильнее напряглись, а пальцы на рукояти от раздражения свело судорогой. — Какое неэлванское имя, — едко протянула я, быстро облизав пересохшие губы. — Можешь звать меня как хочешь, — уголок его рта чуть дрогнул. — Главное, чтобы в конце ты шептала, а не кричала. За спиной послышался лёгкий, почти неслышный вздох, когда я шумно втянула воздух, оскалив зубы. — Рук, — негромко сказал Зевран. — Не стоит… — Стоит, — отрезала я, не оборачиваясь. — Очень даже стоит. Пустота внутри согласно рыкнула. Перед глазами на миг рванули чёрные искры — то ли от ярости, то ли от того, что я слишком глубоко в неё проваливалась. Солас учил считать до десяти. Вдыхать, выдыхать, отсчитывать удары сердца и выпускать злость через пальцы, а не через клинок. Сейчас я даже до трёх досчитать не могла. — Ты пришёл сюда не случайно, — продолжила я, глядя ему прямо в лицо и игнорируя откровенный флирт. — Убил мечника. Смотрел, как я убиваю остальных. Помешал моему плану. Так что… кто ты вообще такой и что забыл под моими горами? В последнем слове сорвалась Пустота. «Моими» прозвучало так, будто я и правда считала этот склон своей территорией. Луканис слегка повёл плечом, явно обдумывая мой вопрос, и лунный свет скользнул по его волосам, по линии скул, по пальцам, всё ещё держащим кинжал. Он убрал клинок в ножны так легко, словно этим движением показывал, что угрозой меня вовсе не считает. — Мечник… — размеренно протянул он. — Решил вести двойную игру. Твой Лоранил должен был убрать его задолго до того, как добрался сюда. — Мой Лоранил? — скривилась я. — Мой Лоранил должен был помочь мне добыть нужную информацию. — В этом-то и проблема, — так же ровно ответил он. — Он вообще не должен был сюда дойти. Выдохнув сквозь зубы, я сделала ещё шаг вперёд, и между нами осталось расстояние одного удара. Я стояла настолько близко, что становилось труднее удерживать взгляд на его глазах, а не на губах. И ещё труднее — не прижать его к дереву. Даже несмотря на то, что за нами наблюдал Зевран. — Как мило, — тихо произнесла я, протянув свободную руку к его груди, с удовлетворением отметив, что он даже не дёрнулся. — Ты пришёл рассказать мне, как должно было быть? Тогда давай я расскажу, как будет: если ты не начнёшь говорить по делу, я узнаю всё, что мне нужно, вывернув тебя наизнанку. У меня сегодня очень хороший день для экспериментов. — Рук… — снова начал Зевран, но на этот раз остановил меня не словами. Тёплые пальцы легли на моё предплечье, чуть ниже тех чёрных жилок, что ещё не до конца исчезли. Хватка была мягкой, но в ней чувствовался стальной стержень. Я слишком хорошо знала этот жест: Солас использовал его, когда хотел остановить кого-то, не повышая голос и не применяя силу. — Нам нужен он живым, — прошептал Зевран мне в ухо настолько тихо, что Луканис вряд ли мог расслышать. — Хотя бы ещё пару минут. Ты же сама хотела именно этого — информации. Пустота недовольно зарычала под кожей. Информация её не интересовала. Её интересовали пульс, предсмертный хрип и кровь под пальцами. Но я всё-таки позволила ему оттянуть себя от Луканиса, испытывая разочарование от потерянного физического контакта и в то же время с мрачным удовлетворением отмечая, как во взгляде самого Луканиса на миг мелькнуло раздражение на вмешательство Зеврана. — Пара минут, — так же тихо ответила я, не сводя с него взгляда. — Не больше. Луканис кивнул, словно принял мои слова за условие сделки. — Начнём с того, что… — хрипло произнёс он, — у нас с тобой есть общий интерес. — Сомневаюсь, — сквозь зубы отозвалась я. — Ты не хочешь, чтобы кто-либо ещё узнал о ритуале, который совершили в этом лесу, — продолжил он, будто и не услышал моего комментария. — Ни о том, что именно вы добыли в горах. Ни о том, чьим клинком вырвали магию из Титанов. Ни о том, где теперь она лежит. Мир на секунду качнулся и я перестала слышать даже собственное дыхание. — Повтори, — попросила я спокойно. Слишком спокойно. Луканис чуть склонил голову и теперь искренне улыбнулся, полностью скрыв разочарование от того, что я стояла возле Зеврана. — Ты не хочешь, чтобы жрецы Эльгарнана узнали о лириумном кинжале Соласа, — послушно повторил он. — О Хранилище, куда вы с ним спрятали Песнь Титанов. И о цене, которую за это заплатили. Пальцы Зеврана на моём предплечье сжались сильнее. — Рук, — произнёс он уже вслух, так, чтобы тот тоже услышал. — Спокойнее. Спокойнее. Слово, которое сейчас не имело ко мне никакого отношения. В голове, как осколки стекла, вспыхнули: ледяной ветер на вершине гор, у входа в туннели, крик Эриа, рывок Песни, когда её вырывали из сердца Титанов, смерть брата, смерть Кайро и я, очнувшаяся на руках Соласа в этом же лесу, с пережжёнными нервами, на восстановление которых ушла не одна неделя. Он не может знать. Не может. Не должен. — Откуда… — голос сорвался, и слова получились больше выдохом, чем вопросом. — Откуда ты это знаешь? Он посмотрел на меня так, будто видел во мне больше, чем я была готова показать. — Птичка нашептала, — спокойно отозвался Луканис. Лёгким движением подбородка он указал на мёртвые тела. — И мне так же выгодно, как и тебе, чтобы информация отсюда не ушла дальше. Ни к Эльгарнану, ни к тем, кто стоял за твоим Лоранилом, ни… куда бы то ни было ещё. — Но свидетель ушёл, — выдохнула я, бросив взгляд в тени у подножия горы. — Значит, так было нужно, — просто ответил Луканис. — Передай Соласу, что теперь это не его проблема. — Ты слишком много знаешь, — тихо сказала я, вырывая руку из хватки Зеврана и медленно приближаясь к Луканису, выставив кончик кинжала к его горлу. — Возможно, — так же тихо согласился он. — Но и ты теперь помнишь больше, чем тебе хотелось бы. Слово ударило в затылок, как удар мечом плашмя: помнишь. Я открыла рот, чтобы спросить, что именно он имеет в виду, но не успела. Мир снова дёрнулся. На этот раз не от удара всем телом, не от магии и не от голода Пустоты. А так, как дёргается ткань, когда кто-то резко тянет её в сторону. Звуки поляны вытянулись в тонкую, почти невидимую линию и оборвались. Свет луны вспыхнул ослепляюще ярко, захлестнув глаза, и тут же погас.

*******

         Я резко втянула воздух, хлопая ртом, как утопающий, и меня уже начинало бесить, насколько быстро это чувство превращалось в привычку. Кажется, я слишком часто оказывалась в бессознательном состоянии, ловя воспоминания своей жизни. В горло, следом за глотком воздуха, ударило кислым привкусом вина, горьким дымом и чем-то сладким, липким, словно остатками праздника. Вдох вышел рваным, грудь болезненно сжалась, и только потом до меня дошло, что лежу я не на холодной и мокрой траве Тирашанского леса, а на чём-то мягком. На кровати. Шерсть одеяла царапнула кожу, под щекой оказалась ткань наволочки, пахнущая травяным мылом и мятой. Не лес. Не склоны Охотничьего Рога. Маяк. Я попыталась приоткрыть глаза и уже на полпути передумала: свет, просачивающийся сквозь веки, резанул виски так, будто кто-то изнутри аккуратно разрезал голову по шву. Громко застонав, я рефлекторно зажала переносицу пальцами, пытаясь вспомнить, как я тут оказалась и, что главное, после чего я сюда попала. Сатиналия… Точно… Тяжёлое платье тянуло плечи вниз, а под спиной неприятно ощущались застёжки и лента, стягивающие ткань. Я даже не успела переодеться. Значит, меня сюда дотащили прямо в том виде, в каком я свалилась после Сатиналии. Но больше всего беспокоила даже не голова. Пустота. Она ощущалась распалённой от глубокой жажды и при этом странно довольной. Как после удачной охоты. Как будто я и правда только что убила двоих — нет, троих — и выпила их жизнь до последней капли. Я резко распахнула глаза. Потолок моей комнаты, треснувшая штукатурка в углу, знакомый узор тени от панорамного окна слева. Свет от воды мягко заливал комнату, падая мне на лицо и на тумбу с магическими часами. Всё было на месте. Кроме меня. Медленно подняв руку, я затуманенным взором рассматривала свои пальцы под голубым свечением от окна. Кожа была обычной, и на ней не было никаких чёрных прожилок. Но стоило мне прищуриться и позволить взгляду чуть соскользнуть в ту самую грань, где начинала проступать моя магия… и казалось, что под кожей всё ещё тянутся тонкие нити. Я стиснула зубы, проглатывая вновь вспыхнувший голод своей магии, которую я так старательно училась подавлять. Особенно после того, как Солас узнал о том, как именно я убила тех троих. Зевран уверял, что не рассказывал ему. А значит, это была Митал, которая узнала об этом от Лукариэля. Лукариэль… Это была наша первая встреча, во время которой я чуть не разорвала его на месте. И теперь я понимала, почему он там оказался и как узнал о ритуале. Митал. Это она его туда отправила. Сейчас же я вообще не понимала, как к этой первой встрече относиться. Притяжение между нами было настоящим — до дрожи в пальцах, до гулкого провала под рёбрами. Но сама встреча, как и всё, что было после, оказалась аккуратно подстроенным сценарием. И чем больше я об этом думала, тем труднее становилось понять, где заканчиваются мои чувства и начинаются чужие расчёты. — Это было всего лишь воспоминание, — хрипло сказала я вслух, ощущая во рту винный привкус, вперемешку с привкусом предательства. — Всего лишь воспоминание из прошлой жизни. Он меня не убил, и у нас было много счастливых моментов. Пошла Митал в жопу. Я очень хотела бы, чтобы это был сон. Но это был не он. Слишком реальный вес тела наёмника на мне, тёплая кровь на рукояти, запах жжёной хвои и огня, голос Зеврана у самого уха, звериное притяжение к Лукариэлю… и он. Птичка нашептала. Фраза, как заноза, выдернулась из памяти и больно провела по нутру. Я зажмурилась, но это только сделало картинку чётче. Чёрный плащ, капюшон, откинутый назад. Кожа, которой чаще касалась тень, чем свет. Слишком спокойная улыбка для того, кто говорит о ритуале, стоившем нескольких жизней. И глаза. Серебристые, как расплавленный металл. Не светящиеся, но и не до конца живые. Смотрящие на тебя и сквозь тебя одновременно. Голос, в котором собрали все самые тихие желания, о которых обычно молчат. «Ты не хочешь, чтобы жрецы Эльгарнана узнали о лириумном кинжале Соласа…» Я резко села. Мир качнулся, желудок протестующе сжался, и мне пришлось вцепиться в край матраса, чтобы не слететь с кровати на пол, запутавшись в платье и одеяле. Похмелье, боль в голове, распалённая Пустота — всё это ушло на второй план, потому что всплыла одна очень простая мысль: Я знаю, кто это был.