Часть 1

Хелейне нравятся насекомые. Большие и маленькие, темно-синие, как небо перед грозой, и ярко-зеленые, точно листья в Королевском лесу, красные и желтые, иногда даже цвета переливающейся под солнцем стали. Насекомые понятны и объяснимы — Хелейна не любит неизведанное, потому что вся ее жизнь — это плотный зловещий туман, полный загадок и интриг. Единственный, кто выбивается из ее упорядоченного хаоса — это Эйгон. В видениях, похожих на мутные осколки цветного стекла, Эйгон проходит мимо нее, скользит незаинтересованным и почти небрежным взглядом, шепчет, когда думает, что Хелейна не слышит, что она идиотка. Это понятно и объяснимо — они никогда не были близки. В реальности, напоминающей чистое голубое небо без кучерявых облаков, Эйгон задумчиво смотрит на нее и не говорит ничего такого, что сказал бы мальчишка его возраста, вынужденный жениться на собственной сестре. Иногда ищет ее компанию. Как сейчас. — У Эймонда должен был закрыться другой глаз, — делится смятенным голосом Эйгон. Хелейна знает, что Эйгон тоже что-то видит — иногда у него стекленеют глаза, и он застывает на месте, а потом наливает себе дрожащими руками вино и пьет быстрыми глотками. Эйгон сильнее нее, потому что он не говорит об увиденном вслух, но угрюмо запивает каждый алый лепесток будущего алкоголем. — Странно видеть его таким, — договаривает Эйгон растрескавшимися губами, будто обожженными солнечным светом. Хелейна не знает, что на это ответить. Она видела окровавленное лицо Эймонда до того, как это произошло, тень от огромных крыльев Вхагар, отбрасываемую за спиной ее младшего брата, слышала его шепот, походящий на протяженное эхо в одиноком, покинутом всеми замке: «Я мог бы убить тебя». Как будто ее преждевременная смерть на что-то бы повлияла. — Это ничего не меняет, — отвечает Хелейна и нервно сжимает в руках подол платья, потому что говорить о видениях и будущем, напившемся жестокости, она не любит. На лицо Эйгона набегает тень — смирение очерчивает его мягкие черты лица углем. Хелейна уверена, что он знает о боли, смертях и гибели их рода — о безрадостном конце, который невозможно предотвратить. — Действительно, — тихо соглашается Эйгон, и его голос падает на землю каплями покорной неизбежности. — Это ничего не меняет. Хелейне часто снятся два дракона, играющих в детской. Иногда у одного из них не достает головы. Эйгон такой и не такой одновременно. Он не против их свадьбы, но он часто пропадает в Блошином конце, возвращаясь к ней с дерьмовыми шутками на устах и маленькими грязными насекомыми. Эйгон старается проводить свободное время с детьми, а не избегает их, не зная, как выразить свою неудобную, жмущую грудную клетку любовь, но он часто ссорится с матерью и признается однажды, что не хочет корону, потому что она несет в себе только мутную тьму и беды. Эйгон иной, но и такой, каким Хелейна его знает и будет знать всю ее не слишком долгую жизнь. — Ты должна улыбаться, — говорит ей однажды Эйгон, смотрит с теплой заботой, которую она никогда не видела у Эйгона из своих видений. — Почему ты не улыбаешься? Хелейна молчит — ее рот полон невидимых шипов. Она почти никогда не улыбается, потому что не видит в этом смысла — ее обескровленные губы уже покрылись толстой коркой льда. Хелейна просто… существует. Она не Эйгон, который загорается по щелчку пальцев и так же быстро гаснет. Он предпочитает краткие удовольствия, а не размеренную, наполненную серостью жизнь. Хелейна выбирает видимое спокойствие, и оно лживыми, нарочито умиротворенными снежинками остается на ее светлых ресницах, потому что… Хелейна знает, как она умрет, знает, как умрут ее дети, братья, мать — хуже того, Хелейна видит гибель каждого, кто посмотрит ей в глаза. Иногда она ненавидит это знание. Иногда думает, что только оно держит ее на плаву — потому что незнание происходящего повергнет Хелейну в панику. Она боится идти вслепую, не опираясь на свои видения или сны, она страшится споткнуться и упасть — ведь тогда есть риск не подняться. Больше всего Хелейну пугает, как быстро она смиряется со своим бессилием. Хелейне снится солнце, падающее с неба, и яркий след, тянущийся за ним пушистым хвостом. Во сне Хелейна бредет до места падения солнца в тонком голубом платье и без обуви — ноги начинают болеть, а стопы кровоточить, оставлять за собой кровавые следы, на месте которых однажды проклюнутся одуванчики. Хелейна никогда не доходит до места падения солнца. Хелейна никогда его не спасает. — Ты пробовала… — шепчет пьяный Эйгон. Ноги его не держат, и он падает на пол, приваливается спиной к стене, смотрит на нее лихорадочным взглядом — в фиалковых глазах плещется вино и горе. Однажды его сладко-горькие чувства обернутся смертельным ядом, окрасят кожу желтыми и оранжевыми цветами, вспенятся последним смертельным поцелуем. — … Что-то изменить? — договаривает заплетающимся языком свой вопрос Эйгон. Хелейна сосредоточенно вырисовывает иголкой новый узор — кружевные лучи солнца. Она шьет одежду Эйгону с момента их свадьбы, а он всегда ее носит, предпочитая остальной, даже сшитой самыми умелыми мастерицами королевства. — Судьбу не изменишь, — тихо отвечает Хелейна. Эйгон фыркает, то ли удивленно, то ли растерянно. Он видит ее по-другому, видит ее другой: активной, веселой, переполненной любовью, излишки которой хочется раздарить всем вокруг. Хелейна не такая и вряд ли сможет такой стать, изменить себя, вывернув ребра наружу и пересчитав каждую косточку, точно тонкие струны арфы. Но Эйгон все равно к ней приходит. Он пачкает грязью Блошиного конца дорогие ковры, будит ее по ночам, рассказывая шутки, услышанные им от шлюх и пьяниц, смеется, обдавая ее теплым винным запахом. Эйгон шумный и яркий даже в глубокую, насыщенную темнотой ночь. Хелейна любит тишину и не выносит громких звуков. Но она его все равно не прогоняет. Вот и сейчас Хелейна поднимается с пола, убирает пяльцы и подходит к широкой кровати, зовет: — Иди сюда. Эйгон резко поднимается, как пес, почуявший любовь своей хозяйки, и пошатывается — он пьян — подходит к кровати, по пути стянув грязные сапоги, падает грузным телом. Хелейна укрывает его одеялом и тихо вздыхает, желая, чтобы эти спокойные мгновения длились как можно дольше. У Эйгона болезненный румянец на щеках, напоминающий персиковые облака на сером небе — секунды перед дождем, который прольется крошечными падающими звездами. — Останься, — сладко зевает Эйгон. Его глаза покрываются сонной дымкой. Хелейна не уверена, кого он просит об этом — жену, сестру или единственного человека, делящего с ним тягостное бремя знания будущего, — но она остается. Хелейна ложится поверх зеленого одеяла и прислушивается к глубокому, размеренному дыханию Эйгона. Они не прикасаются и не придвигаются друг к другу, но Хелейна чувствует его близкое присутствие каждой клеточкой своего тела. Она знает, почему Эйгон так часто и много пьет — его смерть прячется на дне чаши, полной сладкого ядовитого вина. Эйгон пытается свыкнуться со своей гибелью. Хелейна тоже видела свою смерть — часто и подолгу она смотрит на острые пики, представляя полет без дракона и крыльев. Когда-нибудь она узнает это. Не сейчас. Сейчас Хелейна закрывает глаза и впервые за долгое время крепко спит. Умирающее солнце обжигает пальцы — яркие брызги украшают кожу ожогами и волдырями. Боль ползет по ладоням суетливыми муравьями. Умирающее солнце льнет к ней из последних сил, тихо шепчет, и Хелейна с трудом разбирает его невнятный шепот. «Я хотело бы тебя любить, — признается оно, и солнечные переливы нагревают ее щеки и губы. — Но я могу тобой только обладать». — Как Эйгон? — осторожно спрашивает мама, присаживаясь рядом. — Он хорошо с тобой обращается? Матушка нередко задает такие вопросы — даже сейчас, когда Хелейна наблюдает за мотыльками, наслаждаясь их размеренным существованием, она не оставляет свою дочь в покое. Мама чувствует вину. За то, что одобрила этот кровосмесительный брак и дала ему произойти, за то, что видит в Хелейне себя — деву с цепями на запястьях, кровью между ног и распухшим животом. — Он славный, — рассеянно отвечает Хелейна, рассматривая мотыльков. Один из них забавно перебирает крохотными лапками. Эйгон бы расстроился, узнай он, как плохо матушка о нем думает — или он бы не поверил, придумав маме оправдание. Эйгон утверждает, что матушка всегда на их стороне, он искренне в это верит и видит ту Алисенту Хайтауэр, которую Хелейне никогда не будет суждено узнать — волевую и несломленную. Эта Алисента — ее мать — недолюбленный ребенок, который смотрит на нее с вековой виной в карих глазах. Хелейна ее прощает. Это бремя Хелейны — всегда всех прощать. Смерть отца, коронация, гибель Люцериса — все происходит слишком быстро. Хелейна не успевает подготовиться. Неизбежность зашивает ржавой иглой ее веки, но даже в темноте Хелейна чувствует солоноватый привкус крови. Ее тошнит, кружится голова, холодный пот стынет на висках и лбу, и Хелейна знает — все может быть хуже. Все будет хуже. Наступает та самая ночь. Они ступают в комнату бесшумно, подобно ворам — маленькие крысиные глазки блестят в тусклом свете свечей — у Хелейны немеют руки. Сердце, сжатое в тисках, бьется так быстро, что шумит в ушах. Дрожат колени, во рту разливается горький привкус обреченности. «Сын за сына», — шумит в бурлящей ненавистью темноте. Хелейна хочет закрыть глаза. Хелейна их не закрывает. Появляются гвардейцы, один за другим, сверкают своими доспехами и острыми лезвиями. Один из рыцарей закрывает ее своим телом, другие обезоруживают крыс. — Ваша Милость, вы в порядке? Белоснежные плащи королевских гвардейцев выделяются в полумраке, как снежные хлопья на влажной черной земле. Хелейна сглатывает, пытается ответить, и ее голос похож на блеяние напуганного животного: — Сир Фелл. Дети просыпаются и начинают плакать. Ветер выгоняет из пустых коридоров тишину, в замке поднимается суматоха. Хелейна моргает, моргает и моргает, но реальность — неправильная и не сотканная из ее видений и снов — не растворяется рассветной дымкой. Дракон своей головы не лишается. Эйгон единственный не выглядит счастливым. Все радуются, что наследник спасен, возносят похвалы Семерым, и только Эйгон выглядит так, будто его ребенок все же был убит. И это странно — Хелейна догадалась, что это он приказал гвардейцам патрулировать каждую ночь коридоры Красного замка и охранять ее невидимыми тенями. Может, Эйгону также страшно, как и ей — очнуться в чуждой разуму реальности. Понять, что все это время им было дозволено менять будущее, а не только зависнуть в нем смиренными пленниками. Эйгон приходит к ней под утро, когда незапланированное заседание Малого совета подходит к концу. Хелейна сидит в окружении детей, наблюдает, как высыхают слезы на их румяных щеках, как они засыпают, убаюканные теплом ее тела, — и дрожит-дрожит-дрожит. Реальность рвется, осыпается нитками и сгорает пеплом. Сердце болит, не верит, что сын жив, что он дышит, тихо сопит во сне, и что Хелейне не придется слышать, как отсекается его маленькая голова от тела. Детский крик. Полузадушенные вопли, раздирающие ее изнутри. Прижатая к груди Джейхейра. Зрение, расплывающееся из-за пелены слез. Ничего. Ничего не произошло. Эйгон приходит на рассвете — он выглядит невыспавшимся, усталым и печальным. Хелейна выпутывается из клубка рук, укрывает детей одеялом, подоткнув концы с обеих сторон, и идет к нему. — Почему ты несчастлив? — спрашивает она, все еще дрожа. Садится у камина, надеясь, что пламя согреет ее озябшее от пережитого тело. — Ты все изменил. — За все платится цена, — угрюмо отвечает Эйгон. Его волосы — спутанные, словно в них запускали несчетное количество раз пальцы, — кажутся вуалью молочного цвета, под которой женщины прячут свою скорбь на похоронах. Эйгон тоже прячет, но Хелейна отчетливо слышит выцветшую красками горечи боль в его голосе. — Цена? — Мейлор, — Эйгон поворачивается к ней, и слезы наливаются в его глазах серебром. — Джейхейрис будет жить, но наш второй сын никогда не родится. Теперь Хелейна понимает, о ком он говорит. В ее видениях Мейлора нет и никогда не было — она выталкивала из своего тела только двух детей, так похожих друг на друга, — но Эйгон видит иное. Хелейна хочет сказать, что Мейлора и не должно быть, что он не появился бы на свет в любом случае, но горечь в глазах Эйгона настолько настоящая, переливающаяся перламутром и светом зачинающегося рассвета, что Хелейна молчит. Эйгон совершил немыслимое — спас мертвеца — и от этого все еще страшно. Страх кажется пустым небом — ни облаков, ни солнца, ни будущего — но Хелейна импульсивно встает и берет в руки то, от чего мечтала избавиться. — Это саван, который я шила для Джейхейриса, — объясняет она. Эйгон касается пальцами ткани — мягкой и приятной, красивой, потому что Хелейна так старательно вышивала, сдерживая подступающее к горлу отчаяние, — и переводит на нее непонимающий взгляд. — Но он может быть и для Мейлора, — предлагает Хелейна. Она не знала его и никогда не узнает, но такой поступок кажется правильным. Эйгон поспешно поднимается с кресла, кивает, и в его глазах вспыхивает такая отчаянная благодарность, что Хелейна не выдерживает и отводит взгляд, бросает вышитый золотыми нитями саван в горящий камин. — Дракарис, — тихо шепчет она, наблюдая, как под нещадными языками пламени сворачивается и темнеет зеленая ткань. Эйгон молча стоит рядом, и сожаление кольчугой покрывает его кожу. Вот его настоящая броня — горе и скорбь, вина и боль. Металлические пластины, сверкающие жемчугом слез, и кожаные крепления, впитавшие кровь. А вместо оружия — горькая правда, похожая на пронзительно-белые вспышки света. — Каким он был? — тихо спрашивает Хелейна. Ей хочется знать, чтобы помнить что-то о своем никогда не рожденном сыне. Мерцали ли глаза Мейлора при смехе? Вились ли его волосы подобно кучерявым облакам или спускались на плечи водопадом серебряных нитей? Эйгон бросает на нее короткий взгляд. Сожаление застывает на его лице клеймом — Хелейна никогда не видела его настолько погруженным в собственное горе. — Маленьким, — отвечает Эйгон чуть погодя. — Мейлор был младше Джейхейриса, у него было драконье яйцо, но оно не успело проклюнуться. Я не очень много проводил с ним времени… был плохим отцом. На его пальцах засохли едва заметные крапинки крови — Эйгон срывал заусенцы и обгрызал ногти, выворачивал костяшки, причиняя себе боль. Хелейна смотрит на его руки и чувствует горечь во рту, будто ее язык искусали шмели и пчелы. — Плохой отец не спас бы своего сына, — возражает она. Саван горит ярко, каминное пламя трещит обманчиво-уютным мурлыканьем. Эйгон качает головой, и под светом огня его кожа выделяется трещинами и сколами, рассыпается битым стеклом и костной пылью. — Хороший отец не стал бы жертвовать своим ребенком, — горько поправляет он. «Но Мейлора нет», — думает Хелейна. Мейлора никогда не было и уже не будет. Эйгон ничем не жертвовал, потому что самой жертвы не существует. — Хороший отец спас своего ребенка, — не соглашается с ним Хелейна. Эйгон ничего не отвечает, и они молча наблюдают за догорающим саваном. В ее видениях, где все еще царствует смерть Джейхейриса, они не смогли разделить боль по погибшему сыну, бежали от себя и друг друга, раскрывая слезы только одиночеству и сочащимся кровью сердцам, но здесь, в реальности, обожженной зачинающимся рассветом, они вместе переживают горе по не рожденному сыну. — Оставайся, — предлагает Хелейна, когда саван догорает, и у Эйгона не остается причин здесь находиться. Но она хочет, чтобы он был рядом и видел своих детей, пока подданные не заберут короля во имя суматошного долга. Эйгон кивает и остается. — Она такая красивая, — восторженно шепчет Джейхейрис, рассматривая яркие крылышки бабочки. Из ее детей только Джейхейрису нравится наблюдать за насекомыми, рассматривать ее маленьких друзей, осторожно их касаться и рассказывать потом взбудоражено бабушке, каких красивых существ он увидел в этот раз. Джейхейра предпочитает нематериальное, всегда тихо сидит в углу, наслаждаясь плавным потоком своих мыслей. Хелейна ее не трогает — знает, как приятно иногда побыть наедине с собой. — Да, она красивая. Эта бабочка привезена из Эссоса, специально для новой королевы, у нее большие желтые крылья, похожие на чистый солнечный свет или дорнийское солнце. Вот и сейчас она шевелит ими, медленно и величественно, словно чувствует, что за ней наблюдают с нескрываемым восторгом. — Хочешь взять ее в руки? — нерешительно спрашивает Хелейна, обращаясь к сыну. Хелейна еще не знает, как вести себя с Джейхейрисом. С момента его рождения она готовила себя к мысли, что ее мальчик умрет и она будет безутешна. Но Джейхейрис жив, он улыбается, раскрашивая каждое мгновение яркой краской, и Хелейна подавляет иррациональную дрожь. — Нет, — отказывается Джейхерис, и кудряшки в длинном светлом хвостике трясутся в такт движениям головы. — Вдруг я ей сделаю хуже. Хелейне от этих слов хочется расплакаться или прижать его к себе, обнять, вслушиваясь в шумное сопение у груди. Сердце все еще болит по погибшему сыну, но вот он, живой и радостный, такой благородный и милосердный, выживший по воле своего отца. Все это — благодаря Эйгону. — Папе она тоже понравилась больше всех, — делится Джейхейрис, показывая пальцем на бабочку. Яркие крылышки под солнечными лучами мерцают золотыми нитями. Эйгон редко когда обращает внимание на ее маленьких друзей, но не сторонится их и не боится, иногда даже сам приносит новых. Помнится, в первый раз он принес ей недовольно жужжащего таракана с длинными усиками, и Хелейна пришла в восторг — до этого у нее были только одобряемые матушкой бабочки. Таракан прожил недолго, но Хелейна сохранила то благодарное тепло в груди, обращенное к Эйгону. — Конечно, она ведь такая красивая, — Эйгону всегда нравилось смотреть на красивые вещи. Джейхейрис улыбается краешками губ и щурит глаза, стремясь внимательнее рассмотреть бабочку, потом поворачивается к ней — и в нем столько всего от Эйгона, что в груди у Хелейны становится больно-сладко. — Папа сказал, что она не сравнится с тобой. Хелейне кажется, что ее обдувает теплый ветер, ласково проходится по линии шеи и изгибам щек — и смущенная улыбка сама по себе расцветает на лице. Эйгон приходит к ней поздним вечером, и Хелейна ждет его на балконе, рассматривая бархатисто-черное небо и усыпавшие его искрящимися холодным светом звезды. — Тут холодно, — бурчит Эйгон, недовольно ежась. — Пойдем внутрь. Хелейна не хочет — ей нравится свежесть ночи. Холод она не чувствует, он ложится у ее ног провинившимся псом и даже не думает выпросить для себя крохи внимания. Ночь — это время тишины, которую Хелейна обожает. Эйгон для нее — утро, полное жизни и персикового рассвета, до раздражения шумное и ослепительное. Но раннее утро иногда даже сокровеннее и тише самой глубокой ночи. — Грачиный приют, — игнорирует его слова Хелейна, задает свой вопрос. Эйгон встает рядом с ней, и поводит плечами, чтобы сохранить ускользающее тепло. — Ты будешь его менять? Хелейна не участвует в этой битве, она ждет в замке и скорбит. Точнее, должна скорбеть — но гибели Джейхейриса нет, и ее боли нет тоже. — Нет, — говорит Эйгон, и его признание звучит едва ли громче долгого выдоха. — Почему? — Хелейна хмурится. Эйгон не смотрит на нее — в это мгновение он похож на каменный идол, а не на фигуру, слепленную из глины и неоправдавшихся надежд. Много кто выкинул бы это несовершенное творение, оставил бы гнить и погибать среди грязи и нечистот, но только Хелейна положила бы на самое видное место и любовалась, как она любуется всем тем, что кажется ей достаточно необычным. — Я уже заплатил в прошлый раз, — честно отвечает Эйгон, имея в виду нерожденного Мейлора. — Я больше не хочу отдавать такую цену. Хелейне не нравится это слышать — ей не хочется, чтобы Эйгон сгорел в огне и вышел из пламени изменившимся до неузнаваемости человеком. Уродство меняет любого, а боль калечит разум. Хелейне не хочет терять его общество и улыбки. — Не волнуйся, все будет хорошо, — успокаивает ее Эйгон. — Рейнис одолеет меня, но Эймонд будет в порядке. Он верен мне как пес, поможет тебе и Джейхейрису, пока я буду оправляться от ран. Эйгон верит не в то, во что нужно верить — в его видениях все иначе. Хелейна хочет сказать: «Это сделает не Рейнис». Не она даст ему упасть, оставит валяться сломанной куклой, не она изуродует его до неузнаваемости. Не Рейнис. Кожа Эйгона, которая должна уродоваться только от любви, вспухнет и покраснеет, измельчится стружкой и замерцает шрамами. — У тебя нет больше причин выбрасываться из Твердыни Мейгора на железные пики. Эйгон не поверит ей, если Хелейна расскажет ему об Эймонде или предательстве их матери. Для Эйгона все по-другому, для Эйгона все иначе — его видения полны болезненной любви и такой же болезненной верности. В видениях Хелейны только боль и падение, невыплаканные слезы и потемневшие от разочарования глаза. — Этого недостаточно, — отвергает его жертву Хелейна, судорожно пытается придумать, что сказать, но она никогда не была сильна в словах. — Солнце падает… — … А луна светит дальше, — договаривает Эйгон, смотрит мягко и грустно. — Ты сможешь справиться и без меня. Ты сильная. Это неправда. Эйгон видит иную Хелейну, как видит иных мать и брата. Хелейна не смеется шумно и заливисто, не улыбается широко и лучезарно. Она не сильная и не упрямая, не способная склонить к милосердию добрым словом или разжечь тепло в сердце своей улыбкой. Она не мощный изгиб волны и не речное течение, медленно и уверенно стачивающее все каменные преграды. — Это не так, — не соглашается Хелейна, мотает головой. — Я не сильная и не уверенная. Нет… Ты видишь ее, а не меня… Она такая, та Хелейна, а я нет. Хелейна, скорее, замрет перед толпой испуганной мышью и спрячется в тенях, чем радостно помашет руками и широко улыбнется. Хелейна предпочтет темноту своих покоев и одиночество, чем полет на Пламенной Мечте и раскинувшийся перед ее взором город. Она иная — бессильная, слабая, способная только следить за ходом времени и наматывать на окровавленные пальцы клейкие нити судьбы. — Хелейна, — ее имя в его устах так сильно напоминает дом, что это почти разбивает ей сердце. — Неважно, что у меня в видениях… все, что я видел там, я вижу у тебя сейчас. Всегда видел. Ты — это ты, и неважно, какая ты. Холодный свет звезд расползается по его волосам, но Хелейна чувствует от Эйгона тепло — мерцающее, приятное, отдаваемое добровольно. Она смаргивает с ресниц лунный свет и борется со странным желанием коснуться его пальцев своими, переплестись в тугой узел, который никто не был бы в силах развязать. «Ты — это ты», — эти слова преследуют ее все последующие дни, пульсируют в висках могущественным воспоминанием, отдаются дрожью в пальцах. Хелейна разговаривает с матушкой, присматривает за детьми, наблюдает за Эймондом и думает-думает-думает, перебирает в голове подобно драгоценным камням, нанизанным на тонкую нить ожерелья. Эйгон доказал, что все может быть по-другому, что будущее можно изменить. Джейхейрис жив. Кромешная тьма безумия не затронет ее хрупкий разум, не наползет темно-фиолетовыми облаками, лишая последних крох света. Это все должно что-то значить. Эйгон исчезает из замка в роковой день, пропадает в бирюзовом небе яркой вспышкой, устремляется навстречу предательству, которого он не ждет. «Ты — это ты», — гудит в стеклянных венах. Хелейна хочет быть такой, какой ее видит Эйгон, — сильной, выдерживающей каждое испытание судьбы, и способной на все. Эйгон сказал, что она уже такая. Может, пришла пора и Хелейне заплатить кровавую цену. — Ох, моя дорогая, — ласково воркует Хелейна, пока Пламенная Мечта тычется своим носом в ее маленькие ладошки. — Я так давно не проведывала тебя, — она говорит тише, потому что ее вылет — это и страшный секрет, и бесстрашная попытка пойти против судьбы. — Нам нужно кое-кому помочь. Нам нужно кое-что изменить. Рыжее зарево разливается по небу драконьим пламенем. Ветер кусает ее кожу и ерошит светлые волосы. Вспышки золотого и алого мешают рассмотреть вцепившихся друг в друга драконов. Пламенная Мечта степенно рассекает воздух голубыми крыльями — она, уверенная и спокойная, не теряет разум от запаха крови и мандража битвы. Эймонда еще не видно. — Давай, моя дорогая, — ласково говорит на валирийском Хелейна. — Изменим будущее. Солнце не успевает упасть и раскрасить землю алыми и желтыми брызгами — Хелейна ловит его, терпит огненное тепло, отдающее покалыванием в пальцах и раскрашивающее ее щеки нежно-розовым цветом. Солнце в ее ладонях пульсирует, искрится и шипит, но не рвется на свободу, нет — наоборот, льнет к ее коже и мурчит подобно благодарному, просящему ласку коту. «Я спасла тебя», — думает Хелейна. Я все-таки тебя спасла. — Зачем ты это сделала? — незамедлительно спрашивает Эйгон, спрыгнув со спины Солнечного Огня. Он не зол — Хелейна понимает это сразу. Эйгон взволнован и напуган — страх прячется в лиловой радужке его глаз, — он трясет головой, и неряшливые кудри распадаются на неаккуратные лоскуты. — Я спасла тебя. — Да, — кивает Эйгон, и его голос звучит болезненно. — Но ты понимаешь, к чему это может привести? Хорошо, что Эймонду пришлось приземлиться в другом месте из-за больших размеров Вхагар — они могут поговорить вдвоем. — Я… — Хелейна, — прерывает ее Эйгон, смотрит измученно и устало, как глубокий старец. — Я не хочу, чтобы ты платила за мое спасение. Хелейна делает несколько шагов вперед, пока в груди болит — но эта приятная боль, которая щекочет ребра и похожа на мотыльков, застрявших в костной клетке. На бабочек, взмахивающих своими пестрыми крыльями и осыпающих ее внутренности солнечной сладкой пыльцой. «Я бы заплатила, — думает Хелейна. — Я бы заплатила, потому что ты в свое время был готов заплатить за мое спасение». Солнце в ее руках испускает волны тепла, согревает, благодарит и просит. — А что, если не надо платить? — спрашивает Хелейна то, о чем думала уже не раз, но боялась даже представить. — Что, если нам дали этот дар, чтобы что-то менять, а мы так боялись пойти не по задуманному пути, что даже не думали об этом? Эйгон замирает, на секунду будто стекленеет — в его больших глазах отображается она и блеск лазурной чешуи Пламенной Мечты. Он боится, что ее слова могут оказаться правдой. Он боится, что ее слова могут не оказаться правдой. — Подумай об этом, Эйгон, — советует Хелейна. В его больших глазах отражается она — бледная кожа, тусклое свечение волос, изогнувшиеся в полумесяце губы. Храбрая, сильная и отважная, способная на все. Эйгон глубоко вздыхает и согласно кивает. Хелейна не любит пиры, но этот принимает благосклонно — потому что празднование из душного замка перетекает на улицу. Люди радостно кричат и веселятся, чествуя короля и королеву, барды поют песни, восхваляя сегодняшнюю победу, повсюду звучит смех и мелькают улыбки. Хелейна пьет уже третью чашу ягодного вина — сладкий вкус стекает по стенкам горла и обжигает внутренности, согревает ее и делает невесомой. Мир становится ярким, и вся темнота — черная и тягостная — исчезает с редкими порывами ветра. — Хел, — зовет ее Эйгон, и Хелейна любуется золотыми искрами в его фиалковых глазах. — Пойдем танцевать? Она знает, что если скажет «нет», то Эйгон пожмет плечами и уйдет танцевать один. Он уважает ее нежелание, и именно это знание побуждает Хелейну принять протянутую руку — и что-то внутри, отчаянно толкающее ее коснуться его теплых пальцев. Она не помнит, как нужно танцевать, но сейчас, чувствуя бурлящие внутри винные пузырьки, подчиняется музыке, а не позабытым правилам, и зеленая юбка взлетает вверх, обнажая бледные лодыжки. Хелейне кажется, что она в своем редком счастливом видении, раскрашенном бирюзой и солнцем. Щеки Эйгона розовеют от вина, губы красные, как перезрелые вишни — может, они такие же сладкие на вкус. Он тянет ее за руку, пытается показать, и Хелейна понимает не сразу, но поняв, кружит его, точно Эйгон — девица, а она — благородный кавалер. Музыка играет пульсом жизни, слова кажутся невнятными и далекими, а Эйгон знакомым и близким. Хелейна смотрит на него — взъерошенного, как воробей, и счастливого — смеется, запрокинув голову. Радость льется из нее искренностью, превращается в густую пелену облаков, укрывающую весь мир от непогоды. Эйгон смотрит на нее, как на что-то чудесное и невыносимо красивое. Хелейне хочется сказать ему, чтобы он так смотрел на нее и дальше — потому что спина покрывается мурашками и тепло накрывает тело тяжелым одеялом. Хелейне хочется рассказать Эйгону о его первом подарке — таракане — поделиться, что иногда ей думается, что он похож на того таракана, которым Хелейна дорожила всем своим сердцем. Эйгон бы рассмеялся — не над ней — и ответил, что он, очевидно, очень с ним схож. — Я подумал, — Эйгон наклоняется к ней. — Если тебе все же придется платить, — от него пахнет ягодами и вином. — То я разделю с тобой эту ношу. «Ты уже делишь», — хочется сказать Хелейне. «Ты уже готов пожертвовать», — хочется произнести ей. Но в этот раз Хелейна подчиняется другим своим желаниям — ярким и внезапным, не свойственным ей, — касается шва его губ, неловко сталкиваясь носами. Губы у Эйгона мягкие и сладкие, как ягодное вино. Эйгон отвечает не сразу и делает это аккуратно, медленно, осторожно касается руками ее плеч — и к дискомфорту от неожиданной близости примешивается привычный комфорт от его присутствия. Эйгон всегда был таким — смесью удобства и неудобства, радостью и грустью одновременно. Хелейна отрывается первой и смущенно смотрит на него, пока сердце заходится маленькой бойкой птичкой — она никогда не целовала его первой. Может, пора изменить и это тоже. Эйгон улыбается и смотрит на нее так, будто Хелейна — самое прекрасное, что только могло быть в его жизни. Ей нравится, когда Эйгон так ей улыбается. Так что Хелейна улыбается ему в ответ.