В первый день зимы

― Простите, месье Агрест, но это надолго. При всем желании – с места не сдвинуться, и объехать – не объедешь, весь город стоит. ― О, как раз в твоем гороскопе на сегодня писали, что ожидаются непредвиденные трудности. ― Маринетт, ― выдохнул устало Габриэль. Все с самого утра шло не так, как надо, вымотав, а мысль о том, что еще много часов придется торчать где-то вне дома, на ногах, без лекарств от мигреней (которые в последнее время стали особенно часто навещать в самый неподходящий момент) вовсе не придавала воодушевления. ― Я очень сомневаюсь, что положение звезд на небосклоне каким-то образом предвидело транспортный коллапс на парижских улицах. Больше поверю в то, что издание, штампующее данную отсебятину, своим неэкологичным производством причастно к изменениям климата, из-за которых мы и лицезреем снег, когда его быть не должно. ― С утра была зима, насколько помню, ― продолжала Маринетт, будто из вредности, на своем токсичном оптимизме, свойственном ей при состоянии на грани. Когда еще нет настроения смотреть в глаза пристально и спрашивать: «А можно я все-таки уволюсь? Побуду содержанкой или, там, уйду на фриланс? Можно отгулять все отпуска, которыми я не воспользовалась, а потом не выйти?», без попыток скрыть свое состояние, но в желании не унывать уже проскальзывают нервные нотки. ― Ну знаешь, то время года, когда снег выпадает. ― Первое декабря на календаре. Ты когда в последний раз видела снегопад в начале декабря? ― Габриэль глубоко вздохнул и обратился уже к водителю: ― Так когда примерно мы прибудем? ― Такими темпами – примерно никогда, точно не сегодня. А если серьезно, месье Агрест, то даже судить не берусь. Самое близкое, часа через полтора-два. Вам быстрее будет пешком дойти. ― А я говорила, что надо раньше выезжать. ― И потому на лишние полчаса нас задержала. ― Если бы ты быстрее справился со своей укладкой, я не стала бы пить кофе, как следствие, не пролила бы его на себя, как следствие, не пришлось бы переодеваться и поправлять прическу. — Это дело пары минут. ― Сказал человек, который на одну укладку потратил минут сорок, не меньше. А надо было просто вызвонить Жака, чтобы он тебя, наконец, постриг. ― Сама знаешь, что сейчас не до этого. ― Ну вот и все, ― Маринетт поджала губы и отвернулась. Уже долгое время она была на нервах и готова была сорваться при первом же поводе. Протерла ладонью запотевшее окно. ― Так мы пойдем или как? Габриэль пригнулся, оценивая масштабы непогоды за окном. ― В эту метель? ― Не преувеличивай, там ветер от силы в четыре балла. Да и какие у нас еще варианты? Нас ждут, а мы тут застряли. К тому же, у меня уже ноги затекли. Пойдем. Пройдемся хоть. Габриэль взвесил все за и против и запахнул пальто. Снежинки, сразу облепившие одежду по выходу из машины, таяли на рукавах, немного погодя. На дорогах сигналили друг другу водители, и глядя на их скорость, можно было подумать, что в гонках улиток экшна и драйва куда больше, а черепашьи бега так и вовсе казались сопоставимыми с заездами Формулы-1. День у них не задался с самого утра. Один-единственный нормальный выходной – и в тот пришлось куда-то выбираться. Что Маринетт, что Габриэль к подобному были привычные, но последний месяц выдался, мягко говоря, нервным, запарным, суматошным. Маринетт на протяжении почти всего ноября по утрам читала гороскопы со скуки и причитала: «О, мне опять обещают хаос, а тебе, кстати, опять придется популярно объяснять окружающим довольно сложные и, по всей вероятности, недоступные им вещи», а Габриэль вздыхал только, что и так занимается этим каждый божий день. Во время сборов домой она причитала, что в этом году в отпуск они отправятся на необитаемый остров, а телефоны грозилась сжечь, утопить или попросту сожрать, Габриэлю же сил хватало только на замечание на то, что это негигиенично и что идея грозит несварением и визитом в больницу: он тоже с трудом все это «вывозил», как выражалась супруга. Потом Маринетт добавляла, что не удивится, если на необитаемом острове их настигнет бутылка с посланием прямиком от Натали, если она сама за ними не приплывет, а он качал головой: Натали обещалась уйти и с концами, если ей в этом году не дадут заслуженного отпуска, которого она уже несколько лет ждет, еще и охрану труда натравит. Так что месяц был нервный и хотелось хотя бы один день отдохнуть. Но Андре Буржуа, старый знакомый, важная персона и просто человек, которому иногда было сложно отказать, пригласил на благотворительный бал по сбору средств нуждающимся не то сиротам, не то животным, не то осиротевшим животным – супруги сильно не разбирались. Было два главных слова: «надо» и «ждем» – и потому оставалось только вздохнуть и, открыв планер, в единственный остававшийся (с огромным трудом!!!) пустой день вписать время мероприятия. Маринетт два часа наматывала круги по всему особняку, то и дело заглядывая в ателье, чтобы снова пожаловаться (хотя даже наедине с собой Габриэль все равно слышал, как она ругается в воздух), час плакала на плече у мужа, такого же уставшего и не имевшего сил на ее утешение, но зато еще способным приобнять ее, безнадежно прикрыв глаза, пристроив голову на плече, и думать о своем, потом попросили принести чаю, посидели разбитые остаток вечера, а на следующий день уже были в норме (сравнительно, конечно, но по стенке размазаться уже не хотелось после последней стадии принятия). На улице Маринетт наконец-то поутихла, да и у Габриэля желание переговариваться уменьшилось. Виной ли тому было, что оба запахивали верхнюю одежду посильнее и берегли тепло, или же им обоим нужно было на свежий воздух, проветриться и остудить голову – не так важно. Жена скоро примкнула ближе, обвив локоть руками, не сбавляя шаг. Он чуть замедлился, отвел руку, взял за ладонь – как и думал, холодную, – переплел пальцы, спрятал в карман. Когда Маринетт подняла глаза – улыбнулся. Поймал улыбку ответную. ― Давно не гуляли вот так, ― она убрала другую руку в карман. ― В последний раз когда? ― В прошлом декабре, наверное, и гуляли, ― дыхание клубилось паром у самого носа. ― На новый год. ― Ага, точно! Когда вышли после боя курантов на воздух и так и не вернулись обратно, ― жена посмеялась негромко, приглушенно под шарфом. ― Снега толком не было до самого конца января, потом валил и валил, а тогда сухо было, тепло сравнительно. До самого утра тогда гуляли по улицам. ― Задубели и валялись с температурой, ― продолжил Габриэль. ― Пф-ф, «валялись», ― свободной рукой прилетело по плечу шутливо. ― Ты денечек полежал – и то только потому, что мы тебя с Натали еле уговорили. Температура высокая в голову дала, так ты с таким энтузиазмом в работу кинулся, в таком замечательном расположении духа. Разве что не плясал только. С тобой подобного в добром здравии не случается, ― не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что она глаза закатила. ― Работы было много, ― оправдался он тут же. ― Так ее всегда много, сам говоришь, ― вернула ему Маринетт. ― И меня же отправил на больничный, а сам пропал на работе. ― Не помню такого. Помню, что лежали. ― Это ты лежал, когда температура уже под сорок была, а я вокруг бегала, думала, так ноги и протянешь раньше времени. ― Ну ничего, ничего. При наследстве бы осталась, как первая на очереди. ― Фу, не надо мне вот этих разговоров, не люблю их. ― Ты же первая и начала. От бессилия зарычала, вызвав только смех и улыбку. Щеки раскраснелись, губы задрожали, разве что глаза не задергались. Габриэль пошел ва-банк и притормозил, прижав к себе и обняв: иногда такой жест успокаивал, но куда чаще Маринетт заводилась еще больше. ― Все, не злись, ― пальцами спутал волосы, в которых нашли приют ветер и снег. Когда услышал глубокий вздох, сам будто перестал дыхание сдерживать. ― Я тебя расстраивать не хотел. Наверное, не привык о себе заботиться. ― Ты себя не бережешь совсем, ― упрекнула Маринетт, скользнув по груди. Собиралась, верно, стукнуть, но пространства для такого маневра не хватило, получилось, что будто погладила. Упрек тоже был не злобный, не обидчивый, скорее расстроенный. ― А моей заботы не хватает. Нужно чаще отдыхать. ― Ты права. Как всегда права, ― склонился ниже, коснулся губами макушки. Хорошо было вот так стоять, укрываясь от ветра, делясь теплом. Всегда как-то бегом, всегда в опозданиях и догонялках, без момента остановиться, постоять, подумать, просто – побыть. ― Куда хочешь в этом году в отпуск? ― Да опять ведь не поедем никуда, ― с толикой обиды и смирением. ― Как всегда. В первый раз что ли… ― Поедем, ― настоял Габриэль. Жена пожала плечами, мол, как скажешь, не шибко в его слова веря. ― Я бы хотела куда-нибудь на восток, ― все же поделилась она. Ее руки обвивали торс, она сама привалилась приятной тяжестью. ― Или к побережью. Давно поглядываю на Сен-Тропе. ― Если тебя не смущают толпы туристов… ― Ну а где их нет. Люди отдыхают. Потихоньку они шли дальше, но шаг замедлялся. Желания не прибавилось, а Маринетт в какой-то момент повеселела. ― Я вообще мало снега помню – спасибо глобальному потеплению. Даже не верится. Только начался декабрь – и уже снег валит. Красиво как! ― Потом растает все – и здравствуй слякоть. ― Умеешь ты испортить настроение. Это будет все потом, а сейчас… Бегали и веселились дети, гуляли их родители, игралась молодежь не хуже самых маленьких, гудели машины. ― В детстве отец смастерил нам с сестрой санки, ― поделился он, пока Маринетт притормозила, рассматривая снежинки на рукаве пальто. ― Занятия, естественно, никто не отменял, а после уроков мы до самой темноты катались. Мать нас ругала и поила горячим шоколадом. Запрещала. Мы все равно ходили кататься. Иногда сбегали. Потом наказывали, естественно. ― Как же вас наказывали? ― Скукой, как и всех детей. Никакого телевизора, никакого компьютера, в моем случае – книжек тоже никаких. Сиди, думай над своим поведением. К их несчастью, учиться мне тоже нравилось. Мать брала с собой на работу, чтоб дурью не маялся и под присмотром был. ― Так и начал шить? Со скуки? ― Ну да, а чем еще было заняться? ― Может, мне тебя тоже наказывать? Только отсутствием работы. ― Жестокая ты женщина, ― хохотнул Габриэль. ― Чем же мне тогда заниматься? ― Заберу с собой, чтоб под присмотром был и дурью не маялся, ― так гордо и хвастливо задрала нос, что тот даже из-под шарфа вылез. Момент триумфа длился недолго: стоило снежинкам завалить за воротник, как она содрогнулась, поморщилась, нырнула обратно, но настроя не потеряла. Глаза весело блестели, на него поглядывая. ― Не переживай, придумаю, чем нам с тобой заняться! ― Мне уже страшно. ― Правильно. Бойся-бойся, ― она потерла ладони друг о друга, а потом вернула в карманы – свой и Габриэля. ― Мы с родителями зимой ходили на площадь Вогезов, там в снежки играли, снеговиков лепили, снежных ангелов делали. Ходили на каток. Гуляли по центральным округам. Стандартно. Из дома я точно не сбегала. ― До поры до времени. Знали бы твои родители, чем ты занималась в выпускном классе – поседели бы раньше времени. ― И чья это вина? ― По крайней мере, когда я сбегал – родители знали, где меня искать. ― А мои не знали, что я сбегаю. Значит, у меня с конспирацией куда получше твоего будет, ― и язык показала. Они делились воспоминаниями из прошлых зим. Концентрировались на приятном. В прошлом хватало грустных моментов, но хотелось цепляться за хорошее. Сошлись на том, что на следующие выходные надо бы напроситься к чете Дюпен-Чэн на ужин. Маринетт вспомнила, что родители как раз планировали обновить ассортимент к праздникам, значит, обязательно надо зайти. Подумали, не позвать ли Адриана с Кагами, которые как раз недавно вернулись с соревнований, либо же встретиться с ними отдельно и уделить внимание только им, но так и не решили. ― Блин, ― она накуксилась, глядя прямо перед собой, и Габриэль, глянув в том же направлении, что и она, понял причину ее сокрушений. ― Почти дошли. Ладно, прогулялись и хватит. Ты чего тормозишь? ― Гуглю ближайшую открытую кофейню, ― как ни в чем ни бывало ответил он, не отрываясь от телефона. ― Не хочешь согреться? А потом прогуляться? ― Вместо вечера? ― Ага. ― Шутишь. ― Точно нет. Смотри, эта через полчаса закрывается. Если пойдем побыстрее – успеем. ― Габриэль, ну так не делается. А мэр Буржуа? ― А мы в пробке и не знаем, когда доберемся. Увы и ах, какая жалость! Тебе латте или капучино? Хочу позвонить, может, сделают к нашему приходу. ― Пряный латте. Но… ― Вот уж не думал, что ты будешь меня отговаривать. ― Если бы я знала, что ты меня на свидание поведешь вместо благотворительного вечера, я бы оделась покрасивей. ― Или потеплее. Холодно все-таки. А красивей тебе некуда – и так затмила бы всех своей красотой. Так что я еще одолжение сделал, похитив тебя на прогулку. ― Скажешь тоже. ― Скажу. Не буду делиться, ― приобнял за талию, привлекая к себе поближе и прибавляя шаг. ― На этот вечер ты только моя.