«Трещины в краске.»

Она будто бы не сразу поняла. Слова висели в воздухе, острые, как нож: Я люблю тебя. Глаза Юри вспыхнули, но не нежностью. Не надеждой.
Гневом. — Не смей. — Голос сорвался, как удар. — Ты не можешь… не смей говорить это! Айзава не шелохнулся.
 — Ты любишь меня?! Ты любишь ту, которая была тогда!
Она ткнула пальцем себе в грудь.
— А я кто, по-твоему?! Это тело?! Эта... оболочка?! Она стиснула зубы, глаза наполнились слезами.
 — Я больше не она, Шота! Я чудовище. Меня ломали, чистили, собирали заново. Стирали, стирали, пока не осталось ничего! Ты любишь призрак! Ты любишь свою память, а не меня! Он смотрел молча. Лицо бледное, но глаза не отворачивались. — Ты думаешь, любовь всё исправит?! Думаешь, что, если ты притащишься сюда и скажешь эту сопливую херню, то я снова стану прежней?!
 Она сорвалась. Ударила кулаком в грудь его жилета, ещё раз, сильнее. 
— Я не игрушка, не героиня из сказки! Меня... нельзя просто любить!! Её кулак сорвался в его сторону. Не всерьёз, но с отчаянием. Он перехватил руку и в следующее мгновение… пощёчина. Громкая, звонкая.
В комнате повисла тишина. Юри замерла. Словно окаменела. Рука медленно коснулась щеки. — Прости, — прошептал он, почти беззвучно. — Но ты должна проснуться. Она стояла, не двигаясь. Только слёзы - прозрачные, как ледяная вода, скользнули по её лицу. … — Время визита истекло, — раздался металлический голос из-за двери. Она вздрогнула. Вдруг замолчала, будто воздух вырвали из лёгких. Айзава всё ещё стоял перед ней. Не защищался. Не отвечал. Охранники уже открывали дверь.
Он сделал шаг назад, медленно.
Юри стояла, не двигаясь, губы плотно сжаты. Она отвернулась, будто всё в ней снова захлопнулось. Айзава уже почти пересёк порог. И тогда, не оборачиваясь, она прошептала хрипло, еле слышно: — Я тебя тоже… Шаги затихли за дверью. Юри осталась одна.