Хакайна: Вариант первый.

      Ночь. Улица, пустынная и холодная, будто вымерла. Фонари мерцают тускло, отбрасывая длинные тени, которые пожирают очертания домов. Хакайна идёт быстро, почти бежит, но не потому, что спешит — ей просто страшно. Страшно, что он может появиться.       И, конечно же, появляется.       — Опа-опа, куда так быстро? — раздаётся знакомый насмешливый голос. Она вздрагивает, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. «Нет, нет, только не сейчас…» Годжо Сатору стоит под фонарём, руки в карманах, ухмылка играет на его губах. Белые волосы, слегка растрёпанные, будто он только что проснулся, но глаза — эти ледяные, пронзительные глаза — смотрят на неё с таким интересом, что у неё перехватывает дыхание.       — Я… я просто… — голос дрожит, и она ненавидит себя за это.       — Просто что? — он делает шаг вперёд, и она автоматически отступает.       «Почему я не могу просто уйти? Почему он всегда так действует на меня?» Он замечает её реакцию и смеётся — низко, глубоко, будто наслаждаясь её страхом.       — Ты так боишься меня, Хакайна? — ещё шаг. Она отступает, пока спина не упирается в холодную стену. Ловушка.       — Я… не боюсь… — произнесла она, но даже звук собственного голоса выдаёт её ложь.              — Ах вот как? — он наклоняется, его дыхание горячее на её коже. — Тогда почему дрожишь? — она молчит. Губы сжаты, пальцы впиваются в ладони.       — Не отвечаешь? — он хватает её за запястья, прижимает к стене. Больно. Но она не кричит.       «Ненавижу. Ненавижу, что он так делает. Ненавижу, что мне это… нравится...»       — Про… простите… — вырывается у неё.       — За что? — он наклоняется ещё ближе, губы почти касаются её уха.       — За… за то, что не ответила…       — Хорошая девочка, — он усмехается, но пальцы сжимаются сильнее. — Но ты ведь знаешь, что я люблю, когда ты просишь прощения.       Она закрывает глаза. «Не сейчас. Не это».       — П-прошу прощения… пожалуйста…       — Пожалуйста… кто? — он дразнит её, наслаждаясь её унижением.       — П-пожалуйста… Годжо…       Он смеётся, отпускает одно запястье, но тут же обхватывает её горло. Не сильно. Пока.       — Ты такая жалкая, Хакайна. Бастард. Рождённая бастардом.       Сердце сжимается. Она знает, что он прав. Но от его слов всё равно больно.       — Да… — шепчет она.       — Но мне нравится, какая ты покорная, — его пальцы слегка сжимаются. — И как дрожишь, когда я к тебе прикасаюсь.       Она чувствует, как её тело предательски реагирует на его прикосновения. Кожа горит, сердце бешено колотится, но не только от страха.       — Вы… всегда так со мной…       — А тебе разве не нравится? — он ухмыляется.       Она не отвечает. Потому что знает правду.       «Нравится, чёрт возьми, нравится».       Годжо отпускает её шею, но не отходит. Вместо этого его рука скользит вниз, к её талии, сжимает.       — Ты моя, Хакайна. Ты это знаешь? Она не отвечает.       — Я сказал — ты знаешь? — его голос становится жёстче.       — … Да.       — Хорошо, — он внезапно отстраняется, и она едва удерживается на ногах. — Увидимся, — бросает он через плечо, уходя в темноту.       А Хакайна остаётся одна, дрожащая, с бешено стучащим сердцем и одной мыслью в голове: «Я ненавижу его. Но ещё больше ненавижу себя за то, что хочу, чтобы он вернулся».       Тёплый воздух комнаты казался густым, словно наполненным невидимыми нитями, которые опутывали её с каждым вдохом. Хакайна сидела на краю кровати, пальцы нервно перебирали край чёрного платья. Она знала, что это ошибка — приходить сюда. Но когда он приказал, её тело подчинилось раньше, чем успел запротестовать разум.       Дверь открылась без стука.       — А вот и ты.       Голос Годжо, как всегда, звучал так, будто он уже победил. Он вошёл, не спеша, закрывая за собой дверь с таким видом, словно запирал её в клетке. Белая рубашка расстёгнута на пару пуговиц, взгляд скользил по ней с неприкрытой жаждой.       — Вы… хотели поговорить, — прошептала она, опуская глаза.       — Разве? — он рассмеялся, подходя ближе. — Я думал, ты сама догадалась, зачем я тебя позвал, — его пальцы коснулись её подбородка, грубо заставив поднять голову. — Посмотри на меня.       Она послушалась — и тут же пожалела. Его глаза, холодные и насмешливые, будто видели её насквозь. Видели весь её стыд, всю ту слабость, которую она так ненавидела в себе.              — Ты дрожишь, — заметил он, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Боишься? Или… ждёшь?       Она не ответила. Не могла.       — Знаешь, что я люблю в тебе больше всего? — он наклонился, губы почти коснулись её уха. — То, что ты даже не пытаешься убежать, — его рука опустилась на её шею, пальцы слегка сжались. Не больно. Пока что.       — Вы… всегда так делаете…       — А ты всегда так реагируешь, — он усмехнулся. — Краснеешь... Дрожишь... Смотришь на меня, как кролик на удава... — его дыхание обжигало кожу, а пальцы на шее слегка сжались сильнее.       — П-пожалуйста…       — Пожалуйста, что? — он прижал её к себе, и она почувствовала, как её тело предательски откликается на его прикосновения.       — Я… не знаю…       — Ложь, — он резко отпустил её, отступив на шаг. — Ты прекрасно знаешь, чего хочешь. Просто боишься в этом признаться.       Она сжала кулаки, чувствуя, как гнев и стыд смешиваются в её груди.       — А вы? Вы признаётесь в том, чего хотите?       Глаза Годжо сверкнули.       — О-о, Хакайна заговорила? — он снова приблизился, но теперь в его движениях была опасная медлительность. — И что же, по-твоему, я хочу? Она не отвечала.       — Тебя, — прошептал он, схватив её за запястья и прижав к кровати. — Только тебя. Всю тебя. Твоё тело, твой страх, твою… — его губы коснулись её шеи, и она зажмурилась. — …покорность.       Она не сопротивлялась. Не потому, что не могла. А потому, что не хотела. И это было хуже всего.       Тени от дрожащего света настольной лампы плясали по стенам, удлиняясь и извиваясь, будто живые. Хакайна лежала на спине, её запястья всё ещё сжаты в стальном захвате Годжо. Его вес прижимал её к матрасу, оставляя лишь крошечное пространство для слабых попыток вырваться — не потому, что она действительно хотела, а просто чтобы он видел, что она ещё сопротивляется. Хотя бы на словах.       — Ты такая... предсказуемая, — прошептал он, касаясь её нижней губы кончиком языка.       Она вздрогнула, чувствуя, как её тело предательски отзывается на каждое прикосновение.       — Я... ненавижу вас.       — Лжёшь, — он прикусил её шею, достаточно резко, чтобы она вскрикнула. Его пальцы скользнули под край её платья, медленно, намеренно, давая ей время осознать каждый миллиметр продвижения.       — Вы... обещали просто поговорить...       — А ты и правда поверила? — он рассмеялся, и звук его смеха заставил её внутренности сжаться, — его ладонь легла на её бедро, обжигая даже через колготки. — Я знаю, что ты мечтаешь об этом. Каждую ночь. В своей маленькой комнатке, где никто не видит, как твои пальцы...       — Замолчите! — она попыталась вывернуться, но он лишь сильнее прижал её.       — ...как твои пальцы скользят между ног, а ты представляешь меня.       Стыд волной накатил на неё, горячий и губительный. Он знает. Чёрт возьми, он всегда знает.       — Вы... отвратительны... — он ухмыльнулся на её заявление, проводя пальцем по внутренней стороне её бедра. Она зажмурилась, чувствуя, как предательская влага выдаёт её лучше любых слов.       — Я не просила вас это проверять!       — А мне разве нужно твоё разрешение?       Его рука резко впилась в её волосы, оттягивая голову назад. Боль пронзила кожу, но где-то глубоко внутри что-то сжалось от странного, извращённого удовольствия.       — Ты моя, Хакайна. С самого начала. И я устал ждать.       Его губы накрыли её рот в жёстком, почти болезненном поцелуе. Она хотела сопротивляться — должна была — но её тело предало её, отвечая ему с той же дикой жаждой.       И в тот момент, когда его язык вошёл в её рот, она поняла:       Он прав.       Губы Годжо обжигали, как спирт на открытой ране — больно, но где-то в глубине этого жжения таилось странное, пьянящее тепло. Хакайна слабо уперлась ладонями в его грудь, но не отталкивала. Не могла. Его язык заполнял ее рот, властный и требовательный, а пальцы все еще сжимали ее волосы, держа голову в жестком наклоне.       Это неправильно...       Но ее тело не слушалось разума. Он оторвался, оставив ее губы опухшими, дыхание сбивчивым. В его глазах горело что-то первобытное, хищное.       — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого, — его голос звучал хрипло, почти как рычание.       Одним резким движением он сорвал с нее платье. Тонкая ткань порвалась с тихим шелестом, обнажая бледную кожу, уже покрытую мурашками. Хакайна инстинктивно попыталась прикрыться, но он схватил ее руки, прижал к матрасу.       — Не прячься. Я хочу видеть, — его взгляд скользнул вниз, медленно, намеренно, словно пожирая каждую линию ее тела. Она чувствовала, как под этим взглядом кожа горит, словно от прикосновения раскаленного металла.       — Вы... обещали...       — Я ничего не обещал, — он перебил ее, проводя пальцем по ключице. — Ты сама знала, на что идешь.       Его рука опустилась ниже, скользнула под край колготок. Она зажмурилась, чувствуя, как пальцы Годжо впиваются в ее бедро, оставляя синяки.       — Открой глаза, — приказал он. Она не послушалась. — Хакайна, — голос стал жестче. Опаснее. Она медленно подняла веки. — Хорошая девочка, — его ухмылка была одновременно восхитительной и пугающей.       Он наклонился, губы коснулись ее груди. Сначала просто касание, затем — резкий укус. Она вскрикнула, но он уже зажимал ее рот ладонью.       — Тише. Мы же не хотим, чтобы кто-то услышал?       Его зубы снова впились в кожу, оставляя красную отметину. Затем еще одну. И еще.       «Он метит меня...»       Мысль пронеслась в голове, заставив сердце бешено колотиться.       — Теперь ты точно моя, — прошептал он, поднимаясь и любуясь своей работой. Ее тело было покрыто следами его зубов, его пальцев, его губ.       — Ненавижу вас...       — Ложь, — он схватил ее за подбородок. — Ты обожаешь это. И прежде чем она успела ответить, его губы снова захватили ее в плен. А где-то в глубине души, в самом темном уголке сознания, она знала — он прав.       Темнота комнаты вдруг стала гуще, когда Годжо резко отстранился, оставив её лежать растерзанной и дрожащей. Его глаза, холодные даже в полумраке, изучали её с видом хозяина, оценивающего свою собственность.       — Встань, — голос, привыкший к беспрекословному повиновению. Хакайна медленно поднялась, чувствуя, как дрожь пробегает по обнажённым плечам. Колготки порваны в нескольких местах, чёрное платье висит клочьями. Она пыталась прикрыть грудь, но его резкий щелчок языком заставил опустить руки.       — Не прячься, — он сделал шаг назад, усаживаясь на край кровати с королевской непринуждённостью.       — Подойди, — ноги повиновались раньше, чем сознание успело осмыслить приказ. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках.       — На колени.       Она замерла.              — Я сказал – на колени, Хакайна, — глаза Годжо вспыхнули синим – на секунду, всего на секунду – но она успела увидеть. Угрозу. Обещание боли, если ослушается.       Колени ударились о пол. Паркет холодный, но её кожа горит. Он протянул руку, запустил пальцы в её волосы, сжал.       — Ты знаешь, что сейчас будет, — не вопрос. Констатация. Она кивнула, чувствуя, как в горле пересыхает. — Скажи.       — Я... я знаю...       — Не слышу.       — Я знаю!       Годжо усмехнулся, другой рукой расстёгивая ремень. Металлическая пряжка звякнула, словто приговор.       — Открой рот, — и когда она повиновалась, его пальцы впились в её волосы жёстче, притягивая ближе. — И не вздумай подавиться.       Первое касание её губ заставило её зажмуриться. Солоноватый вкус, жар, подавляющее чувство унижения – и всё же... Где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, что-то ликовало. Губы Хакайны обжигало от трения, а челюсти сводило от напряжения. Она задыхалась, но каждый раз, когда пыталась отстраниться хоть на сантиметр, его пальцы впивались в волосы жестче, возвращая на место.       — Ты же не думала, что будет легко? — его голос звучал сверху насмешливо, но дыхание срывалось.       Слезы выступили на ресницах, но она не посмела остановиться. Внезапно Сатору резко отстранился, оставив ее кашлять и жадно глотать воздух.       — Жалко выглядишь, — провел пальцем по ее мокрому подбородку. — Но мне нравится.       Его руки внезапно обхватили ее талию, подняли и бросили на кровать с такой силой, что пружины жалобно заскрипели. Прежде чем она успела опомниться, он был уже над ней, его колени раздвинули ее бедра, а пальцы вцепились в тонкие колготки.       — Эти уже никуда не годятся.       Резкий звук рвущейся ткани. Хакайна вздрогнула, чувствуя, как холодный воздух касается самой сокровенной части ее. Годжо замер, рассматривая то, что было скрыто все эти годы.       — Прекрасно... — его большой палец резко провел по нежной коже, заставив ее вскрикнуть.       — Чувствительная, как и вся ты, — усмехнулся он, повторяя движение, но теперь медленнее, мучительно медленнее. Хакайна вцепилась в простыни, пытаясь хоть как-то сохранить контроль над телом, которое предательски выгибалось навстречу его прикосновениям.       — П-пожалуйста...       — Пожалуйста что? — он наклонился, губы почти касаясь ее уха. — Говори четко.       — Я не... я не знаю...       — Лжешь, — резко ввел два пальца внутрь, заставив ее взвыть. — Ты знаешь. Ты всегда знала, — его движения были безжалостны, каждый толчок пальцев заставлял ее бедра дергаться. — Ты мокрая. Из-за меня. Ты дрожишь. Из-за меня, — он добавил третий палец, и она закричала, ногти впиваясь в его предплечья. — И это... — его свободная рука обхватила ее горло. — Тоже мое.       Она уже не могла дышать, не могла думать, мир сузился до его пальцев внутри и жгучего взгляда сверху. И когда волна накрыла ее, заставив все тело содрогнуться в немом крике, он не остановился.       — Еще не конец, — прошептал он, освобождаясь от брюк. — Это только начало.       И когда он вошел в нее одним резким толчком, разрывая последнюю преграду, Хакайна поняла одну простую истину: Никто никогда не будет владеть ею так, как он. И ей это нравилось.       Боль была острой и жгучей, но уже через мгновение ее сменило странное чувство наполненности. Хакайна зажмурилась, чувствуя, как ее ногти впиваются в его спину.       — Открой глаза, — приказал он, не прекращая движений. — Смотри на меня, — она повиновалась. Его глаза светились в полумраке, как у хищника. — Ты моя. Навсегда, — каждое слово подчеркивалось жестким толчком. — Скажи это.       — Я... ваша...       — Еще раз.       — Я ваша!       Его губы захватили ее крик в поцелуй, когда волна удовольствия накрыла их обоих. Когда он наконец отпустил ее, она была вся в синяках, слезах и его семени. Годжо встал с кровати, потягиваясь с видом удовлетворенного хищника.       — Убирайся, — Хакайна подняла на него глаза, не понимая. — Я сказал, убирайся. Или ты хочешь еще? — она поспешно встала, подбирая остатки одежды.              — Но...       — Но что? — она промолчала. — Завтра в это же время. Ты знаешь где.       И когда дверь закрылась за ней, Хакайна поняла, что теперь у нее есть только два выбора: Бежать или вернуться. И где-то глубоко внутри она уже знала ответ.       Городские огни мерцали за окном такси, размытые слезами. Хакайна прижимала к груди остатки своего платья — единственное, что удалось спасти.       Водитель бросал на неё странные взгляды через зеркало, но молчал. И слава богу.       Её руки дрожали, когда она набирала код от двери. Пустая квартира встретила её ледяным молчанием.       «Прими душ. Сотри его следы. Забудь», — но вода, обжигающе горячая, не смыла чувство его пальцев на её коже. Парное зеркало скрывало синяки на бёдрах, но не могло скрыть правду — он вошёл в нее не только телом.       Хакайна упала на кровать, прижав кулаки к глазам.       «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу».       Но когда её пальцы сами собой опустились между ног, воображение услужливо подставило его образ — насмешливый взгляд, горячее дыхание на шее, грубые руки...       Оргазм накатил волной стыда и удовольствия.       На следующее утро входная дверь распахнулась без предупреждения.       — Сплю? — прошептала Хакайна, видя Годжо на пороге.       — Нет, — он шагнул вперёд, захлопнув дверь ногой. В его руках болтались наручники.       — Ты думала, это конец? — он щёлкнул сталью прямо перед её лицом. — Это только начало.       Когда холодный металл сомкнулся вокруг её запястий, Хакайна поняла страшную правду: она больше не хочет убегать.       — На колени.       Его пальцы в её волосах.       — Открой рот.       Его вкус на языке.       — Ты моя.       Его имя на её губах.       И когда боль снова смешалась с наслаждением, Хакайна наконец признала:       Она сдалась.       Добровольно.       Окончательно.       Навсегда.