попроси лучше, тогда, если мы умрём сегодня, то я умру твоей

Хелейна росла счастливым ребёнком, ребёнком, не нуждающимся ни в чём. Вступая в переходный возраст, она разве что хотела больше внимание от отца, меньше ругани между матерью и Рейнирой, и чтобы Эйгон прекратил кидать в неё червяков. До определённого момента этого было достаточно. Отец стал овощем, когда она пошла в среднюю школу. Неважно, сколько быть мать не возила его по лучшим больницам, врачам, платила огромные деньги, ничего не могло обратить болезнь. Визерис тлел на глазах, превращаясь в подобие человека. И они могли бы пережить это, оставаться семьёй, если бы он не забирал мать за собой. Алисента становилась призраком матери, которую они знали, не оставив и следа от улыбчивой мамочки, посещающей каждое мероприятие детей, устраивающей детские праздники, которая обнимала своих детей и повторяла, как сильно любит их. Он забрал её с собой, оставив детям оболочку. Эймонд же закрылся в себе после серьёзной травмы на футбольном поле. А после болезни отца и вовсе перестал быть похож на брата, с которым она любила проводить время за играми и шалостями. Он был зол. Зол на себя, на отца, на старшую сестру и Люка, за то, что с ним произошло. Переходный возраст только добавил в кипящий котёл масла. Теперь он срывался и на Хелейну, и на мать, изредка, и на старшего брата. Если кто и мог постоять за себя в их поломанной семье – это был Эйгон. Старший брат, казалось, стойко переносил испытания, на его губах всегда была кривая ухмылка, заготовленная шутка. Фасад, за которым скрывались океаны боли и одиночества. Эйгон был так падок на тепло, что находил его в любой незнакомке, как только ему стукнуло четырнадцать. Он рано начал пить и курить, даже не скрываясь от матери, что поначалу устраивала скандалы и истерики, а после перестала обращать на него внимание. Это был его способ привлечь внимание, и, даже если он не сработал, у Хелейны никогда не было и шанса. У неё не было никого, кроме насекомых – небольшое утешение. Они не могли ей ответить, не могли подарить столь желанное тепло и близость. Они не выбирали её. Никто не выбирал Хейлейну. Над ней насмехались, находили чудной: за кривые зубы в брекетах, вечно спутанные волосы, за любовь к паукам, за странные выражения и задумчивое неловкое молчание. Она пыталась. Правда. Быть как все, чтобы на неё обратили внимание, но попытки было безуспешными. Хелейну всегда тянуло к темноте, она находила в ней спокойствие, утешение. Поэтому, как и следовала ожидать, не имея возможности завести друзей, она потянулась к Эйгону, который одновременно был её темнотой и ослеплял светом. Она ходила за ним по дому, ждала по вечерам, даже когда он не возвращался до утра, засыпая в гостиной, «случайно» надевала его толстовки и забывала отдавать. Он редко обращал внимание, но когда Эйгон замечал её, будь то короткий разговор, или, заметив слёзы, мог обнять её, пообещать набить морду мальчику, который её обидел. Этого было достаточно. Достаточно, чтобы влюбиться. Она упала в бездну первой, он последовал за ней, стоило сестре снять брекеты и выйти из пубертата. Хелейна не помнит, когда они переступили эту черту, когда предали все принципы и правила, что проповедовала им мать и церковь, совершили грех. Случилось ли это, когда она неловко поцеловала его впервые, после спустив всё на то, что просто выпила в первый раз из его заначки? Он смотрел огромными напуганными глазами, будто увидел впервые, а после избегал сестру, разглядывая, когда она делала вид, что не замечает. А может, когда позволила его требовательным пальцам пролезть под юбку, смотря прямо в его глаза? От него пахло алкоголем и травкой, а от неё сладкими фруктовыми духами. Умоляла не прекращать её трогать, ведь в его руках так хорошо, так тепло. Ну и пусть, что тело горит и тает. Или когда он опустился между её ног? Тогда она спросила «зачем», покраснев, он в ответ ухмыльнулся. В очередной раз послушалась, доверилась, держа его за руку, а после бесстыдно двигала бёдрами, позабыв обо всём. Потому что его голос, его слова, его касания были подобно самому приторному яду на планете. А может, когда отсосала ему прямо посреди гостиной, стоило им остаться наедине, даже не зашторив окна? Потому что нет ничего прекраснее чувства, когда он хвалит, гладит по волосам, а его ладони путаются в прядях. Брат так сладко стонет её имя, что она готова давиться им, брать до предела, позабыв про слёзы и неловкость. Или когда во время редких просмотров фильмов со всей семьёй, его пальцы под одеялом пробирались между её ног, лаская, а другая рука собственнически сжимала бедро? Мать выглядела безучастной, будто была где-то далеко, Эймонд зависал в телефоне. Хелейна прижималась к Эйгону и прятала горячее лицо в его шее, делая вид, что уснула. А может, когда он впервые взял её в каком-то паршивом мотеле на откосе города, где их никто бы не узнал. Он был так нежен и добр, шептал что-то приятное, и Хелейна, преисполненная любви, заплакала, напугав его. Она хваталась за Эйгона, покрытая потом, повторяла его имя, стонала в губы, а после уснула в объятиях. Так крепко, как не спала никогда. Грех грех грех. Она хотела слиться с ним навсегда, запечатлеться на коже, стать единым, и чтобы он никогда не выпускал её из объятий, никогда не переставал шептать, как любит её, как она ему нужна. Они прогнили изнутри, как тарелка фруктов, позабытая всеми при переезде. Один из грехов ей никогда не стереть с себя. Причина его: семейная поездка с палатками. Эйгон зовёт её под предлогом собрать ветки для костра, а сам уводит далеко, его руки повсюду: горячие и властные, оставляющие отметины на бледной коже. Опускает на колени и берёт сзади, без защиты, убеждая, что всё будет хорошо, что он не может больше терпеть, так сильно она ему нужна. Ветки тогда больно впивались в колени и руки, царапая нежную кожу, но она была довольна его тихим стонам, толчкам, горячими руками на теле. И в суете похода она забыла принять таблетку. Такая глупость, приведшая к необратимым последствиям. Хелейна в выпускном классе, на руках почти ощутим диплом с отличием, Эйгон на первом курсе престижного университета – везёт её в клинику. Оба молчат. Когда Хелейна возвращается из холодных белых безразличных стен в машину, что ранее казалось такой родной, его руки на теле кажутся неправильными, она отталкивает и съёживается на сиденье. А после они почти не говорят месяцами. Хелейна много плачет, и ей так холодно и одиноко, невыносимо без него. Кожа зудит, помня родные касания. Сердце кровоточит, но она стойко игнорирует его смски и звонки. До того момента пока брат не возвращается на Рождество. Она никогда не закрывала двери комнаты, поэтому, когда ночью слышит щелчок, а после матрас прогибается под чужим телом, даже не вздрагивает, понимает: ждала этого, что не спала, тайно надеясь, что он придёт. – Я так скучал, Хел. Горячий шёпот в ухо делает её тело податливым, она не противится его касаниям, теряется в них, плачет от тоски, от любви, которую желала невыносимо. Так и не поворачивается к нему, и он берёт её снова, прижимаясь к спине, шепчет обжигающие: «прости, прости, я так тебя люблю». А она снова плачет, растекается от его рук, становится единым с ним. «Бери, бери до остатка, мне для тебя ничего не жалко». Не говорит, что скучала, что не может жить без него, но всё понятно и без слов. В этот раз он не забывает защиту. После целует плечи и руки, умоляет о прощении, только тогда она разворачивается и тонет в родных глазах, забывая о своем списке грехов. Целует в ответ, будто боится потерять его навсегда, набирая его в свои лёгкие. Она больше никогда не хочет терять его. *** Хелейна любит думать наперёд, составлять планы, но не в отношении Эйгона. Про их будущее она предпочитает не думать, хочет отчаянно верить, что они будут счастливы вместе, что у них будет семья. Верить так, как в это наивно верит Эйгон, но не может. В голове кто-то злобно шепчет, что это никогда не будет возможно. Поступает в университет, от которого с получаса на машине до Эйгона. Они всегда встречаются посередине. Это становится рутиной: узнавать маршруты автобусов, каждый отель и мотель поблизости. Когда она в очередной раз на нём в одном из отелей, где стены такие толстые, что можно кричать, и никто не услышит, она хватает за мокрые локоны, схожие с её, и шепчет: «мы переедем, скажем всем, что женаты, поэтому у нас одна фамилия». Про одинаковый цвет волос и глаз, их схожие черты она умалчивает, не хочет думать. Эйгон, одурманенный страстью, вторит ей: «женаты». Смеётся громко в ухо, вторгаясь до основания. – Давай поженимся, – так он делает предложение в первый раз. Хелейна толкает его в грудь, задавая свой ритм: «попроси лучше, идиот». А он снова стонет в губы, прикусывая: «сестра». Грех грех грех. От него не отмыться, да и зачем, когда пути назад нет. Когда не помнишь, где заканчиваешься сам, а где начинается он. Такие разные, но нашедшие друг друга в горе, покинутые всеми. Неловкий первый поцелуй, размазанный по умелым губам, непонимание на его лице, это кажется таким далёким, но Хелейна помнит каждый их момент наедине, как умоляла тогда не говорить никому, и как он поцеловал её во второй раз, вжимая в стену. Тогда она была на седьмом небе от счастья. Вот и сейчас, когда Эйгон прижимается к ней, оставляя лёгкие поцелуи на шее и челюсти, просит выйти за него второй раз, она вспоминает первый поцелуй. Солёный ветер превратил волосы в гнездо, песок забился в каждый сгиб на теле и одежду. Улыбается, сплетая их пальцы, сердце наполняется теплом. – Близко, но попроси лучше. *** А потом умирает отец. Горе должно было сблизить их, но, когда он грубо вбивается в её тело после похорон, а Хелейна хватается за одеяло и просит его быть аккуратнее, она понимает, что не знает эту сторону Эйгона. Скрывал ли он её так хорошо, или она спала внутри него, слепая ярость выжидала момента – не знает. Но такой брат ей не нравится, пугает. Они снова теряют друг друга, растворившись в горе, проживая его по-разному. Хелейна заканчивает колледж, находит работу, где будет меньше людей, иногда навещает мать, слышит редкий голос Эймонда по телефону. Эйгона она не слышала и не видела уже пару лет, мать осторожно спрашивает, знает ли она, где брат. Холодно отвечает: «нет». А после плачет на полу комнаты, обернувшись в одеяло, как он заворачивал её. Вспоминает родную улыбку, его запах и руки, окутывающие, прижимающие к себе. Ничьи руки не ощущают так правильно и так греховно, как грубые от струн гитары пальцы Эйгона. Никто не смотрит на неё, как он. Никто не произносит её имя, как он. Никто не знает её, как он. Хелейне казалось, что она оставила его позади, что стала «нормальной», пусть и с его помощью. Она ещё никогда так не ошибалась. *** Когда ей поступает звонок из тюрьмы, чувствует, что сердце вот-вот вырвется из грудной клетки. «Хел», – хриплый голос по ту сторону телефона. Этого достаточно, чтобы ожить, чтобы по мёртвому телу снова побежала кровь, запуская сердце. Едет почти сутки через штаты, оставляет за него залог (все отложенные деньги) и ждёт. И умирает, и разрывается на части, когда, замерев, наблюдает, как он идёт к её машине, не отрывает взгляда. Хелейна знает, что пропала. Почему они оба притворяются, что могут сдержаться? Что ничего не было? Оба знают, что это лишь вопрос времени, когда они снова поглотят друг друга, слившись в пламени. Снова ночь. Снова скрип двери. В этот раз он ждал дольше. Матрас проседает, и к спине прижимается чужое и такое родное тело. – Хелейна. И она снова позволяет ему всё, потерявшись в нём, растворившись в грехе. Горячие слёзы текут вовсе не от горя или сожаления. Хватается за него, оставляет следы, подобно пальцам на её теле. – Никогда больше не оставляй меня. Чувствовать его внутри себя так правильно и так хорошо. Его руки теперь мягкие, волосы спутанные, тело огненное, глаза прожигают. «Сожги до основания, не оставь ничего от меня, кроме кучки пепла. Всё равно без тебя жить невозможно». Они бегут, будто их преследуют, хотя всем давно наплевать. Старшая сестра теперь владеет бизнесом, «непутёвый» сын больше не мелькает в заголовках, а «странная» дочь и вовсе едва упоминалась. Они хотят сбежать от самих себя, от своей тьмы. Спустя месяц жизни в отелях оказываются на какой-то ферме, в часе езды от ближайшего города. И вот она стоит в темноте, под звездами, наблюдает за светящимися цикадами, натягивая на пальцы толстовку Эйгона. Тогда он в очередной раз просит выйти за него, обнимая сзади. Хелейна больше не перечит, улыбается и целует в уголок губ, делая его счастливым. Если им суждено сгореть, она хочет сделать это в его руках.