Щелк!

      Год еще не успел начаться — и вот, сентябрь, первая трагедия. Громкий щелчок, на самом деле длящийся всего лишь долю секунды, растянулся в моей голове на нечто бесконечно-вечное и прошелся эхом по, очевидно, совершенно пустой черепной коробке.       Мою палочку сломали.       Одноклассница запаниковала, когда гиппогриф встал на дыбы из-за обнаруженного в опавших листьях небольшого паучка. Мои намерения были исключительно добрыми – я просто хотела успокоить, прикрыть ее, но дура в припадке начала махать своими ручищами и выбила палочку прямиком под копыто животинке. Еще раз уточню, что все происходящее в этот момент я описываю со своей, очень ранимой и эмоциональной перспективы, но щелчок будто бы прошелся эхом не только по моей пустой голове, но и по всему лесу. Паника Мередит сразу же отступила, все присутствующие замерли. Клянусь, я словно услышала, как моя палочка вздохнула.       Тишину, само собой, нарушила я.       — Ты что, дура?! — Однокурсница замерла в ужасе, прижав сложенные "замочком" кисти рук к груди. — Он скорее сам убьется об твои руки, что ты разоралась?!       Кажется, в этот момент у Мередит глаза намокли, но я сама была настолько напугана и разгневана произошедшим, что в след за щелчком палочки захотелось услышать щелчок ее шеи. Конечно же, она предложила мне оплатить новую палочку. Конечно же, она долго извинялась. Конечно же, мы помирились – Мередит моя лучшая подруга. Но что мне делать без палочки? ***      После Второй магической войны директором школы была назначена профессор Макгонагалл — добрая, честная, крайне порядочная женщина. Из-за этой порядочности любые чрезвычайные ситуации стали тождественны Аду по Данте Алигьери, где все круги — бюрократия, бюрократия и бюрократия. Конечно, помимо порядочности Макгонагалл играет роль и сама Вторая магическая, во время которой стало совершенно очевидно, что у Волдеморта было куда больше последователей, чем кто-либо из нас мог предположить. Из всего этого следует то, что на получение новой палочки мне нужно письменное уведомление от родителей и для директора, и для каждого профессора, чьи занятия будут у меня в планируемый день, письменное согласие от сопровождающего и, собственно, сам сопровождающий. Представили лицо моей мамы, когда ей прилетит письмо, в котором я, во-первых, признаю, что поломала палочку в самом начале учебного года и, во-вторых, что ей предстоит написать как минимум семь листов с практически идентичным текстом, адресованным разным профессорам? Я вот представила и мне совсем не весело. Мама уже много лет работает переводчиком при Министерстве Магии в отделе международного магического сотрудничества, на ежедневной основе ей бумажной работы с головой хватает.       На самом деле, можно сказать, что мне повезло выпускаться в год восстановления после Второй магической. Волшебный мир словно переживает свою, особую весну. Порой кажется, что мир в целом покинуло любое зло, но это, конечно же, не так. Периодически приходится одергивать себя, возвращать на землю. Родители увезли меня из Англии в прошлом году, испугались не на шутку. Помню тяжелое чувство вины от того, что не сражалась вместе с ребятами, но, объективно говоря, скорее всего в битве за Хогвартс я бы погибла. Курса с четвертого мне хорошо давались Зельеварение, Травология, Астрономия, Уход за магическими существами, но никак не бои любой формы. Да, я могла бы сделать какой-нибудь сильнодействующий яд, но нашлось бы у него применение? Сомневаюсь.       Естественно, из-за того, что мы уехали, между мной и некоторыми одноклассниками пробежал холодок. Мы не конфликтуем в открытую, но и общаться в лишний раз никакого желания не имеем. Мередит осталась моей единственной близкой подругой, несмотря на то, что она была в Хогвартсе в самое страшное время, пока мы "гостили" у бабушки в соседней Ирландии. ***      Как только профессор открыл рот, чтобы объявить, что урок окончен, я в ту же секунду одним резким движением сгребла все свои принадлежности в сумку и рванула в башню с совами. Если сегодня не отправлю письмо — точно останусь без палочки до Рождества.       На чудовищно длинной лестнице к Совятне мыс левой ноги предательски зацепился за край ступеньки, заставив меня полететь вперед и съехать грудью на несколько шагов вниз. Я охнула от боли и схватилась за ребро. Спасибо, что не сломала. Лежа на холодном камне, тяжело дыша, скривив гримасу от боли, я смотрела на медленно плывущие серые облака над башнями Хогвартса и слышала, как пищит, "смеется" моя сова Нолла.       — Уолш, если хотела драматично спуститься — 10 из 10.       На меня уставилась пара янтарных глаз, обрамленная густыми черными ресницами. Знаменитый Эймос, он же "где-он", он же "фазан", он же слизеринец, который вообще-то уже седьмой год учится на Когтевране.       — Привет, Эймос. Ноги медленнее мысли, споткнулась, — Эймос подал мне руку, — думала ребро сломала, но вроде целое. Кому письмо отправлял, если не секрет?       — Никому. Пришел к Неврите, хотел потискать. Ты свитер порвала. — Эймос вынул руку из кармана брюк и небрежно ткнул пальцем в небольшую дырку под грудью. Я уставилась на порванную ткань максимально тупым и ничего не выражающим взглядом, зависнув так на несколько секунд.       — Я сейчас заплачу.       — Фу, давай без этого, пожалуйста. — Эймос вернул руки по карманам (какая дурацкая привычка) и стал вальяжно спускаться вниз. — Возьми нитку с иголкой у кого-нибудь и зашей, делов-то. Заплачу, заплачу...       — Дело не в дырке на свитере.       — Полежи еще немножко на ступеньках, подумай, как справиться с горем. — Голос Эймоса постепенно становился тише по мере того, как он удалялся.       — Козел. — Буркнула я, подсунув под место разрыва на свитере ладошку.       Эймос как раз относился к тем, остался в Хогвартсе во время войны. У его семьи не было ни финансовой, ни физической возможности уехать — его мать маглорожденная. Эймос и до этого не был особо любезным, но в нем хотя бы чувствовалась жизнь. Теперь он тень самого себя. Однажды я случайно подслушала разговор однокурсниц и узнала, что его мать очень долго держали в министерстве в ожидании допроса, около полугода. Все это время Эймос в ужасе находился без какой-либо возможности связаться с ней. Парень полгода сходил с ума и, кажется, в какой-то момент был готов принять мысль, что с единственным родным человеком в его жизни он больше никогда не увидится.       Нолла знала, что я здесь, поэтому при виде моего недовольного лица снова начала пищать и подпрыгивать на своих маленьких совиных лапках. В такие моменты она больше напоминала попугая, чем сову, если бы не ее габариты.       — Пожалуйста, не жуй пергамент, это для мамы, а не в министерство...       Несколько минут перед отправлением Ноллы с "приятным" сюрпризом для мамы мы с совой посвятили телячьим нежностям. У нас с ней какая-то особая связь: Нолла чувствует, когда я сильно нервничаю, и становится особенно ласковой, что совсем не свойственно для белых сов.       На выходе мое внимание привлекла обугленная жердочка. На ее длинной, еле живой ветке было небрежно выцарапано "Мы выстояли". ***      Гостиная Когтеврана по-прежнему пахла воском, дубом и сушеной мятой. Холодный вечерний свет снаружи стекал по окнам, смешиваясь с янтарным от свечей.       Я шагнула внутрь, и в комнате будто замер воздух. Пара учеников на диване у окна бросила на меня быстрый взгляд. Кто-то откашлялся. Кто-то нарочно не посмотрел. Я остановилась, удерживая в руке сверток с обломками своей палочки, как будто он мог послужить щитом. Кто-то еле слышно хрюкнул от смеха.       Я прошла мимо, стараясь не заметить, как тянутся за мной взгляды. Не враждебные, нет. Просто помнящие, что здесь меня не было в тот момент, когда важен был каждый.       Дверь в спальню закрылась с моим тихим напряженным выдохом. Бросив сверток на кровать, я стянула пострадавший от камня свитер.       — Мало того, что бок фиолетовый, так еще и свитер умер геройски.       Пока в спальнях было пусто, я позволила себе дать волю слезам. Горечь накапливалась, смешиваясь с усталостью и болью от сломанной палочки, от того, что накричала на Мередит, от дурацкого свитера, от боли в ребре, от всей этой тяжелой тишины, что повисла между мной и остальным миром.       Что-то щелкнуло в комнате. Я обернулась. Сверток с палочкой чуть расползся: одна из частей — та, что длиннее и с выщербленным краем — еле слышно трещала.       Почти внутренний шепот, как будто внутри палочки что-то скреблось когтями по собственной древесине. Похоже на то, как трещит лед под коньками, но не ломается. Я осторожно присела на кровать и потянулась к обломку. Ладонь почувствовала сильное тепло, еще немного — и обжигающее, словно палочка все это время тлела.       И снова — треск, будто кто-то под кожей дерева просыпается и требует внимания.