Кэтрин

Я села в машину и глубоко вдохнула. В салоне было тихо, только еле слышный звук вентиляции и тёплый запах обивки. Руки уверенно легли на руль, но пальцы чуть задержались на приборной панели — телефон. Экран мигнул, и я увидела сообщение. «Если сегодня снова не успею тебя увидеть — убью кого-нибудь. По тебе скучать вредно для психики.» Я тихо хмыкнула. Это был Гейб — прямой, немного резкий, но в этом весь он. Ни одного сердечка, никаких сюсюканий. Но я знала, что он всегда говорит только то, что действительно чувствует. «Ты успеешь. А психику я тебе потом вылечу», — написала я в ответ и положила телефон обратно в карман. Завела мотор. Машина ожила, откликаясь знакомым ритмом. За окном лежал серый, ленивый город. В машине заиграл рок, Габриэль без ума от него, он даже имеет свою маленькую группу в которой он солист и гитарист. Уже стоя около офиса ко мне подошел сотрудник с которым мы часто рассматриваем различные проекты и статьи. - Здравствуй, Кэтрин, - он сказал это с лёгкой улыбкой - Здравствуй, Николас. Мне нравится этот офис тем, что здесь везде расположены панорамные окна, а также стены в кабинете полностью стеклянные. Я имею собственный кабинет на третьем этаже, где провожу большее количество времени. Иногда я работаю внизу с ребятами стажерами и не только мы исследуем материалы, оцениваем новые рукописи, отбираем авторов и обсуждаем, что может «выстрелить» на рынке. Это напоминает мне шахматную партию: где каждое решение должно быть выверено, но интуиция играет не меньшую роль, чем расчёт. Сегодня утром в офисе витала лёгкая суматоха. Кто-то спешил к кофемашине, кто-то уже спорил у доски с заметками. Но я прошла мимо всей этой суеты — в привычном ритме, с лёгкой уверенностью в движении. Я зашла в кабинет, стянула пальто и повесила его на спинку кресла. Просторное помещение, как всегда, было залито светом — сквозь стеклянные стены и панорамные окна тянулся утренний Богота: город, шумный, вечно живой, но казавшийся отстранённым отсюда, с третьего этажа. На столе — аккуратная стопка распечатанных рукописей, пара закладок, блокнот с пометками и чашка кофе, уже остывшая. Вдохнув аромат бумаги и чернил, я села, пробежалась взглядом по задачам на сегодня. Ровно в девять я открыла ноутбук, проверила почту. Несколько писем от авторов, два от редакторов из Мехико и Лос-Анджелеса, и одно — от Николаса. «Кэт, к обеду будет черновик “Песка и соли”. Проверь, как будет время. Там сильный открывающий монолог, мне кажется, тебе понравится.» Я слегка улыбнулась. С некоторыми из авторов, которых я вела, уже были почти дружеские отношения. Мне нравилось видеть, как строки оживают, как страницы превращаются в живое дыхание чьей-то души. Часа через два, после совещания, я вышла к кофейному автомату внизу. Несколько стажёров оживлённо обсуждали обложки и маркетинговые ходы. Я остановилась на мгновение, просто наблюдая — эта живая, творческая энергия напоминала, зачем я вообще здесь. Вернувшись в кабинет, я обнаружила уведомление на телефоне. Мама — 12:41 “Нашли ещё одну коробку с её вещами. Там дневники. Можешь вечером заехать?” Сердце странно дрогнуло. Её — бабушка. Та самая, у которой я выросла после развода родителей. Женщина с резким голосом, тихими глазами и привычкой оставлять после себя недосказанность. Она умерла полгода назад — инсульт, сказали врачи. Но даже тогда что-то в этой истории казалось… не до конца объяснённым. Я уставилась на экран, потом заблокировала телефон и отложила его. Сейчас было не время. В шесть вечера я закрыла ноутбук. Бумаги собраны, кабинет прибран — день завершён. Я выдохнула, накинула пальто и вышла, оставляя за собой стеклянные стены и ровный свет офисных ламп. Уже за рулём, я включила радио — привычный голос ведущего вплёлся в гитарные риффы. На Avenida Caracas вечер был оживлённым: машины, неон, вывески и запах кофе, как часть городского ритма. Гейб уже ждал меня в маленьком заведении с красным кирпичом и деревянной вывеской. Через стекло я увидела его — сидящего у окна с чашкой и потерянным взглядом, направленным в никуда. Как будто думал о чём-то далёком. Я вошла, и он тут же оживился. — Ты как всегда вовремя, — улыбнулся он. — А ты как всегда в своём стиле: рок и кофе. — Что может быть лучше? Мы сели. Заказали то же, что и обычно: ему — двойной эспрессо, мне — капучино с корицей и булочку. Он снял куртку, под ней была чёрная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Несколько девушек за соседним столиком бросили в его сторону взгляды, но он не обращал внимания. Он всегда был такой — немного отстранённый, будто из другого времени. — Мама написала. Нашли дневники бабушки, — сказала я, пока он мешал сахар. — Дневники? — Ага. Вещи. Старая коробка. — И ты собираешься их забирать? — Думаю, да. Сегодня вечером. Можешь поехать со мной? Он кивнул. — Конечно. Я даже удивлён, что ты ещё не прочитала их. — Как будто чувствовала, что ещё не время. Или просто боялась. — Может, тебе это и надо. Ответы. Или просто воспоминания. — Или — ещё больше вопросов. Мы оба улыбнулись. Его рука скользнула по столу, коснувшись моей на мгновение. Он не был из тех, кто разбрасывается словами, но это прикосновение — как признание, как обещание быть рядом. Через полчаса мы уже стояли у моей машины. Гейб заглянул внутрь, одобрительно кивнув — он всегда интересовался техникой. — Слушай, если хочешь, потом заедем в гараж — ребята собирают старый «Мустанг», будет круто посмотреть. — Ты как всегда: «ещё минутка», и потом до полуночи ковыряешься в моторе. — Ну да. Но если ты со мной, можно и раньше закончить. Он подмигнул. Я засмеялась, и всё стало как-то легко. Почти как в начале — без напряжения, без странных намёков на прошлое. *** Мы доехали быстро. Дом, в котором жила мама, стоял на тихой улице с акациями и облупленными фонарями. Привычный подъезд, старые кнопки домофона. Я набрала код, дверь открылась с тем же щелчком, что и всегда. Мама встретила нас в халате и с полотенцем на голове — видимо, я застала её после душа. — Ты вовремя, — сказала она и кивнула в сторону комнаты. — Коробка там. Только пыль сдуй. — Привет, миссис Морган, — отозвался Гейб, оставляя свою куртку на вешалке. — Привет, Габриэль. Ты как всегда, где Кэтрин — там и ты. Ну-ну, проходите. Мы зашли в старую комнату бабушки. Всё здесь осталось так, как было: кресло с вязаным пледом, тумба с лекарствами, настенные часы, которые почему-то всё ещё тикали. На полу, у самого шкафа, стояла та самая коробка. Невысокая, из-под ботинок, обмотанная старым скотчем. Я присела, сняла крышку. Внутри — пыль, старые открытки, фотография в рамке… и стопка потрёпанных, потемневших от времени дневников. Без названий, без подписей. Просто коричневые и чёрные тетради с кожаной обложкой. Гейб сел на подоконник, наблюдая. — Ты знала, что она писала? — Нет. Она не рассказывала. Я взяла верхнюю тетрадь. Первая страница: ровный, чёткий почерк. Начало записи от 1967 года. — Что будешь с ними делать? — спросил он. — Возьму домой. Почитаю. Я не собиралась прямо сейчас открывать их и вчитываться. Но сама мысль, что бабушка столько лет вела записи — стала странной. Неожиданной. Она никогда не казалась мне сентиментальной. — Заберу всё, — сказала я. — Не хочу, чтобы это осталось тут. На обратном пути в машине Гейб разглядывал открытки, которые тоже были в коробке. — Смотри, вот это из Бельгии. А это — Париж. Ты знала, что она так много ездила? — Нет. Мы никогда об этом не говорили. — Странно. Знаешь, я думал, ты всё про неё знаешь. Вы ведь были близки. — Были. Но, похоже, не настолько. Мы остановились у моего дома. Я взяла коробку, он — пакеты с едой, которую мы успели захватить по дороге. — Останешься? — спросила я, уже у двери. — Хочешь, чтобы я остался? — Да. Он кивнул. Вошёл первым. Позже, уже на кухне, мы ели лапшу и смотрели в окно. Богота за стеклом сияла огнями — уличные фонари, свет фар, вывески магазинов. — Что, если в этих записях что-то важное? — вдруг сказал он. — Тогда я узнаю. Но не сегодня. Я встала, подошла к коробке, достала один дневник и положила его на стол. — Завтра начну. Он ничего не сказал. Просто допил чай и прислонился спиной к стене. Было тихо. И по-домашнему спокойно. *** Мы сидели на кухне. Пустые коробки из-под лапши уже остывали, чай остыл, а тишина между нами казалась... не гнетущей, а нужной. Гейб откинулся на спинку стула и посмотрел на меня из-под тёмных прядей. В этом взгляде не было напряжения. Только тишина и что-то, что он никогда не говорил вслух. Я подняла глаза от чашки. — Ты странный сегодня, — сказала я, не удержавшись от лёгкой улыбки. — Я просто думаю, — ответил он, не отводя взгляда. — Иногда хочется... чтобы всё просто останавливалось. Как сейчас. Чтобы ничего не нужно было делать, никому ничего не доказывать. Только вот — быть. Он медленно встал, обошёл стол и встал за моей спиной. Его рука мягко легла на моё плечо, тёплая, уверенная. Я почувствовала, как он чуть склонился ближе. Легкое прикосновение губ к моим волосам, потом к виску. — Кэт, — прозвучало тихо. Я обернулась. И прежде чем я успела что-то сказать, он поцеловал меня. Спокойно. Уверенно. Без спешки, как будто время действительно остановилось. Я коснулась его лица, тыльной стороной ладони, и ответила. Этот поцелуй не был вспышкой. Он был тихим согласием. Напоминанием, что даже сред и дневников, странных открытий и неотвеченных вопросов — есть то, за что стоит держаться.