Глава 18: Художник

      Мы с холма убрались на редкость быстро. Хвост на голове окончательно развалился, и волосы до плеч повисли растрёпанной гривой — будто меня только что вытащили из драки… ну да, по сути так и было.       Я попросил стражников добыть какой-нибудь простецкий тканевый балахон или плащ с капюшоном. Не светить ни одеждой, ни физиономией. Чем меньше глаз запомнит «мелкий Таргариен в крови и с перекошенной мордой», тем лучше всем.       До шатрового лагеря добрались быстро. Конечно, кое-кто успел меня заметить в таком потрёпанном виде — кто-то приостанавливался, кто-то косился, но людей было немного. Взгляды ощущались как комариные укусы: неприятно, но терпимо. Главное — не чесать при всех.       У входа в мой шатёр я поблагодарил парней, но всё же попросил оставить меня наедине с Мелвином. Слуг тоже выгнал.       Станнис даже бровью не повёл — развернулся и ушёл без споров. А вот Джейме явно хотел остаться, завис у порога, цепляясь взглядом, как будто мог удержать меня на месте одной силой неловкости.       Я мягко, но настойчиво сказал, что всё в порядке. И что ему самому надо срочно привести себя в порядок, пока его не застукали в таком виде. После пары секунд внутренней борьбы он всё-таки ушёл следом за Баратеоном.       Мелвин осмотрел меня с ног до головы, поморщился и сразу перешёл к делу.       — Подвёрнутая лодыжка. Ближе к вывиху, — сухо подвёл он итог.       Он надавил пальцами ровно в те точки, где особенно неприятно. Словно у мейстеров есть отдельный учебник: «Как причинять боль максимально интеллигентно».       Пока он щупал, я рассказал ему всё: что было, как было и почему я сцепился с не самым умным существом Вестероса.       — При всём уважении, мой принц, вы действовали опрометчиво, — серьёзно сказал Мелвин. — Вам следует быть аккуратнее. Если бы вы ударились головой о камень… или если бы был перелом — вы могли бы хромать всю жизнь. Если не хуже.       Все если, да если... Но он все равно прав. Абсолютно. Здесь средневековье. Покалечиться — проще простого. А вот вылечиться — целый квест, только без шанса на хороший лут.       Никакой нормальной хирургии, антибиотиков и реабилитации. Один неудачный удар — и ты уже местный «хромой дядюшка» до конца дней. Поэтому остаётся рассчитывать на аккуратность и везение. С этим у меня… мягко говоря, напряжённые отношения.       И да. Из-за Брандона у меня крышу всё-таки прорвало. Только не в сторону ярости, а наоборот — в сторону веселья. Мозг решил, что лучший ответ на опасность — смеяться и лезть в ещё большие глупости.       Мелвин тем временем наложил мне плотную бинтовку, добавил травы и какие-то пахучие компрессы. Всё по канону: вонючий набор «сельская амбулатория».       — Постельный режим, — сухо констатировал он. — Минимум нагрузки. Несколько дней покоя.       В принципе, я согласен. Единственное, что меня смущает, — портреты. Осталось чуть-чуть, но доделать всё равно надо.       — Вы уже придумали, что скажете вашей матери? — спросил мейстер, делая последний виток бинта. — И особенно королю?       — Придумал. С отцом, думаю, обойдётся. А матушка поймёт.       На этом месте Мелвин посмотрел на меня особенно внимательно — и нахмурился. Я прекрасно понимал почему.       С батей пока что есть договорняк. Хрупкий и мерзкий — насчёт портрета. И мы оба делаем вид, что слышим друг друга. И оба знаем, что это временно.       Чуть позже я подозвал слуг и посланников — надо было срочно корректировать расписание: переносить, отменять, сокращать всё, где требовалась моя активная физическая форма.       Отчасти даже хорошо, что сейчас все заняты турниром и историей с отравлением. На меня внимания почти не хватало. Я где-то на третьем-четвёртом плане.       Тяжелее всего дался разговор с королём и королевой.       Мне даже показалось, что злилась сильнее именно мать, а не отец. Она смотрела так, будто её одновременно и напугали, и оскорбили.       Я — максимально мягко, почти умоляюще — уговорил её не раздувать это в пожар на весь замок. Пересказал ту же лживую сказочку про «тренировочную борьбу». Объяснил, что уже всё позади, никто не умер, я сделал выводы. Чуть не поклялся всеми святыми, что буду осторожнее.       Эйрису это тоже не понравилось. Но про наши негласные договорённости он помнил, и это частично смягчило его гнев. В итоге он просто проорался, злобно проскрипел зубами — и замолчал.       Почти уверен: родаки поняли, что я сцепился со Старком. И по слухам никакого «дружеского спарринга» там не было — была драка, просто без официальной печати. А слухи — это пока ещё не обвинения.       Но я прекрасно знаю своего отца. Он это припомнит волкам. Не завтра и не через год — но занесёт в свою внутреннюю книжицу долгов. Там у него, кажется, целая библиотека.       И ещё… братец Рейгар.       Заметил странную тень в его глазах, когда он посмотрел на меня. Я не понял этот взгляд: злоба, тревога, обида, жалость, сострадание — хрен разберёшь. По его вечной грустной роже вообще невозможно понять, что у него на уме. Как будто он всегда слушает музыку в невидимых наушниках, которую слышит только он.       В следующие дни я появлялся в основном во время сеансов рисования. План есть план.       Гематомы и хромота никуда не делись, конечно. Но на расспросы я спокойно отвечал, что всё это — последствия тренировок. Неудачно парировал, подскользнулся, подвернул. Для юного принца звучит правдоподобно.       Дни шли. Победителем турнира на сей раз оказался старина Стеффон Баратеон. Поразительно, что он мог одновременно немерено бухать и нормально выступать.       Барристану и части гвардейцев стало не до турнира: их тогда срочно «мобилизовали» из-за отравления. Они прервали участие, перекрывали двор, сопровождали, проверяли — и всё это выглядело слишком серьёзно для праздника.       Отравителя, кстати, нашли. Старика.       Мне сказали, что его почти сразу начали пытать — хотели выяснить, целился ли он в короля. И вот тут меня впервые пробрала дрожь. Не из-за политики и не из-за заговоров.       Из-за того, что пытки — это просто… нормальная часть процесса. Как будто это такой же инструмент, как меч или печать.       Потом выяснилось, что вся история свелась к одной простой, грязной мести. Тот самый «дорнийский купчишка» когда-то надругался и убил его дочь. Старик дождался момента, траванул — и попался.       Он долго не прожил. Умер быстро. То ли сердце не выдержало, то ли ему помогли, чтобы не возиться.       А я стоял и думал: что я вообще могу сделать в мире, где это считается обычной процедурой. Ничего. Пока — ничего.       Ладно. От мрачного к светлому.       Помимо награждения победителей и раздачи призовых, наконец-то приблизился день, когда портреты были готовы. Краски высохли, лак лёг ровно, ни одной трещинки на слоях. Если в этот момент вдруг рухнет Таргариенская династия — то точно не по моей вине.       Осталась самая приятная и самая мерзкая часть одновременно. Презентация.       Я вошёл в Тронный зал. У подножия Железного трона, в паре шагов от первых ступеней, стояли четыре мольберта. Сверху донизу они были закрыты чёрно-красной шёлковой тканью — плотной, тяжёлой, с сдержанным блеском.       Зал с толпой шуршал. Гул голосов струился под сводами и постепенно стих, когда меня объявили и когда люди наконец заметили эти четыре странных «гроба» у подножья трона.       Глашатай выходит вперёд, набирает воздух и протяжно бьёт голосом по залу, как молотком по наковальне:              — По велению Его Величества и по повелению принца…       Он перечисляет титулы и статусы так долго, что у меня в какой-то момент начинает плескаться в голове от этого «сын такого-то, наследник эдакого». Но суть всё же доходит:              — …представляются четыре портрета леди высочайших домов Вестероса, написанные принцем Эйрионом Таргариеном…       Я, брат и мать с Мейгель на руках стоим у подножья Железного трона. На самом троне — Эйрис. Так-то вся моя родня уже видела портреты.       Пока глашатай тараторит, я скольжу взглядом по залу и, как обычно, упираюсь в то единственное, что в этом мире не нуждается ни в каком апгрейде.       Одёжка и фэшн.              И вот честно — я даже не уверен, стоит ли здесь что-то «улучшать».       Технологически, конечно, есть куда расти. Но ощущение такое, будто уже давно вышли на уровень «слишком».       Стилистика вроде бы позднее средневековье Европы, с его платьями-ширмами и доспехами-футлярами… но как будто кто-то взял это, размножил в степени три, потом шлифовал лет сто вручную и сверху пригласил призраков Шанель, Диор, Армани, Версачи и семейку Гуччи с бригадой топовых стилистов.       Это, определённо, заслуга вполне конкретных людей — не технологий. Именно тех, кто придумывает и конструирует всю эту красоту.       Одежда — ручная работа с таким изяществом, что у любого современного кутюрье случился бы нервный тик. Швы не торчат, ничего не висит мешком, ткани ложатся по фигуре: ленты, драпировки, шлейфы — всё в размер, всё в такт телу.       Платья и костюмы не выглядят дурацкими, как в наших реконструкциях, где половина похожа на зашнурованную палатку. Здесь они действительно стильные.       Я помнил доспехи северян — мощные, тяжёлые, как железная погода. И при этом Север выглядит отпадно.       В каждом королевстве — была своя изюминка. Ещё один удар по сериалу и в пользу книги, если я попал именно в её версию или хотя бы в близкий аналог.       Серебро и золото не просто блестят — они светятся, как будто запомнили солнце, которое их когда-то плавило. Камни в ожерельях не «что-то там рубиновое», а живые: с глубиной, с огнём, с бликами.       Да даже мой потрёпанный чёрный костюм из кожи выглядит так, словно я ученик лорда Ситхов.       И именно это, кстати, выдаёт мир как фэнтези — ровно так же, как некоторые лица и архитектура. Даже в Ренессанс такой красоты не было бы: ни таких линий, ни таких сочетаний цвета, ни таких тканей. Реальность в какой-то момент сказала бы: «Извините, ресурсы закончились, расходуем попроще».       А тут наоборот — будто кто-то подливает ману прямо в шёлк и бархат. И благодаря этой эстетике ты сразу понимаешь: это не история. Это сказка.       Пускай трагическая и даже страшная, но всё равно сказка.       Глашатай наконец умолкает. На минуту становится тихо — та самая вязкая, внимательная тишина, от которой начинает звенеть в ушах.       Тайвин кивает слугам. Двое подбегают к мольбертам, берутся за шёлковые накидки. Ткани разом скользят вниз.       Чёрный и красный шёлк падает к их ногам мягкими лужами. Реакции у всех разные.       Где-то впереди раздаются сдержанные, но очень искренние охи и ахи — в хорошем смысле.       Справа слышу:       — Святые Семь…       Кто-то уронил веер и торопливо его поднимает. Кто-то перевёл взгляд с одного портрета на другой.       Слева кто-то едва слышно выдыхает:       — Они словно живые…       Ну да. Это и была цель. В каждом портрете — свой характер.       На первом мольберте — Джоанна Ланнистер. Красно-золотые тона. Не «просто красивая женщина в золоте», а именно она — с расчётливым прищуром и лёгким намёком на надменную улыбку, но без злобы.       Я поймал в её глазах тот самый чисто зелёный оттенок — почти изумрудный — и передал на холст. Кудрявые золотые волосы ложатся густой шевелюрой, напоминая львиную гриву. Не гротескную — изящную.       У Джоанны дрогнули ресницы, когда она увидела себя. Она смотрит сначала настороженно, потом шире — будто натыкается на собственное отражение в воде, о существовании которого не знала.       Рядом Серсея крепко сжимает её ладонь. А Джейме стоит как пень — не понимая, как реагировать.       На втором портрете — Миниса Талли. Сине-красное с серебристым просветом. В волосах рыжий медный отлив — ровные пряди, как течение реки.       Выражение лица мягкое, улыбка нежная — я сознательно сделал её чуть более тёплой. Беременность меняет не только тело, она меняет взгляд. Высокие скулы я подчеркнул аккуратно — чтобы она не потеряла себя в этом «ласковая мать».       В зале Миниса мгновенно краснеет. Или от смущения, или от восторга. Я очень надеюсь, что она не решит родить прямо тут — Тронный зал, конечно, видел многое, но давайте без новых рекордов. Хостер Талли же стоит с приоткрытым ртом.       На третьем — Оленна Тирелл. Зелёно-жёлтые тона. Но не та клюющая всех шипами старуха, а просто красивая зрелая женщина. Поза лениво-расслабленная, но вся линия тела говорит: «Я здесь решаю». Лицо чуть повернуто, бровь едва заметно приподнята. Это взгляд, которым встречают глупые предложения. Или слишком смелые.       Оленна смотрит на портрет с той самой холодной, цепкой оценкой. Внимательно щурится, будто ищет, где я всё-таки облажался. Потом её губы едва трогает улыбка.       — Надо же, — произносит она сухо, почти тихо. — Всё же сделал.       Лютор же вообще уставился не столько на портрет, сколько на саму Оленну. Причём с таким откровенно похотливым видом, что мне даже смотреть неловко. Да, похоже, потом он точно потащит её в постель.       Мейс с перебинтованной рукой распахнул глаза и наклонил голову набок. Я прямо видел, как у него в голове со скрипом крутятся шестерёнки. Одним богам известно, что у него там сейчас творится. Может, как и Джейме, пытается понять, что именно здесь увидел. А потом вдруг бросил на меня слегка хмурый взгляд. Без понятия, с чего вдруг.       И, наконец, четвёртый — Кассана Баратеон, урождённая Эстермонт. Жёлто-чёрная гамма.       У неё нет тех самых типичных «баратеоновских» черт: коричневые волосы, зелёные глаза. Но через платье, фон и характер я попытался передать штормовой дух. Лицо женщины, которая смеётся громко, живёт быстро и любит сильно.       Рядом Стеффон Баратеон гордо расправляет плечи, как будто это он сейчас стоит на портрете.       И впервые я замечаю у Станниса настоящее изумление: он таращится на картину так, как потом будет смотреть на мечи и бочки с вином.       Я глянул на пахана — и поймал его ухмылку. Интересно, он потом хотя бы меня похвалит? Хоть одно «молодец» выдавит, не сломав корону на голове?       А вот у матери и брата — другое. Тёплая, довольная гордость. Улыбки в мою сторону, такие… настоящие. Без иголок.       Ну а Мей… Мей сейчас в режиме маленького ребёнка: смотрит на всех круглыми глазами и вообще не понимает, что тут происходит и почему взрослые вдруг решили дружно сиять.              Волна в зале прокатилась по рядам: шёпот, переглядки, приподнятые брови, чьи-то невольные, почти детские улыбки, тщательно скрытая зависть. Перешёптывания не стихали.       Но через некоторое время происходит то, чего я, честно говоря, не ожидал.       Золото и зелень, красное и синее двигаются разом, как четыре разноцветные волны, сходящиеся к центру.       Ланнистеры, Баратеоны, Тиреллы и Талли почти синхронно делают шаг вперёд. И одновременно кланяются.       Не низко и не до пола. Но достаточно, чтобы это было не «по привычке». А так, чтобы весь зал понял: это отдельный жест. Осознанный.       Я на миг реально теряюсь. Задаюсь вопросом, кому этот поклон.       Короне — в знак благодарности за шоу? Королю — за разрешение? Семье — за честь? Или всё-таки мне — ребёнку с кистью?       Потом они выпрямляются. И зал, наконец, вспоминает, как дышать. Но мне кажется, что вот эти две секунды — где они склонились одновременно — запомнятся всем сильнее любых слов.       Тайвин Ланнистер поклонился не сразу. Он стоял и смотрел. Сначала — на портрет Джоанны. Потом — на меня. Потом снова — на портрет. И ещё раз — на меня.       Пир после этого пошёл как лавина. Комплименты летели в мою семью, в короля, в отца… и, о чудо, даже в меня.       Часть искренняя, часть наигранная. Их было столько, что в какой-то момент они начали раздражать. Даже пахану это наскучило — он коротко велел всем рассесться.       И всё стихло, как ножом. Началась новая волна пирушки.       Я снова сидел рядом с братом. Но на этот раз без пацанов.       Рейгар наклоняется чуть ближе, будто делится тайной, хотя вокруг орёт весь зал:       — Знаешь… благодаря твоим наводкам мне стало намного легче сочинять песни. Я уже сочинил парочку за эти дни. И звучат хорошо.       — Поздравляю, — бурчу я с набитым ртом, и половина фразы тонет в мясе. — Если хочешь, можешь выйти и спеть.       Рейгар улыбается — добродушно, по-королевски.       — Всё ещё дуешься из-за льва?       Я делаю вид, что не слышу. Просто продолжаю ужинать.       Взгляд Рейгара уходит в сторону — туда, где череп Балериона смотрит пустыми глазницами в вечный пир. Брат на секунду замирает, будто разговаривает с черепом мысленно.       — Спою в другой раз. Это не та песня, которую многие поймут. К тому же сегодня твой час славы, — кронпринц снова чуть улыбается.       Я на секунду прервал жевание, а затем, как ни в чём не бывало, продолжил жратву.       Чуть позже отец подзывает меня к себе.       — Эйрион. Подойди сюда.       Я отлепляюсь от стола и подхожу. Возле короля стоят Доран Мартелл и Джон Аррен.       — Принц Доран. Лорд Аррен, — говорю я и кланяюсь.       Оба отвечают тем же. Отец медленно отпивает вино.       — Сын мой, полагаю, ты знаком с принцем Дорна?       Я мотаю головой.       Не знаком, но видел. В первый миг я вообще подумал: о, батя Оберина. Но мне быстро объяснили: это не батя. Это старший брат. Наследник Солнечного Копья.       — Вы уже встречались с моим братом, — говорит Мартелл. — Он делился впечатлениями о вас. Сказал, что у вас весьма оригинальное и… нестандартное мышление.       Оригинальное. Нестандартное. Перевод с дипломатического: «ваш ребёнок чудик».       — А помнишь ту прекрасную девушку? — вдруг перебивает Эйрис, и в голосе появляется липкая сладость. — Принцессу Элию.       Ох. Вот оно. Не рановато он меня сватает? Поскорее избавиться хочет? Хе-хе.       Очень по-королевски: если ребёнок неудобный — заверни его в политический бант и отправь подальше. Желательно туда, где палящее солнце и змеи.       Мартелл не меняется в лице.       — Моя сестра очень переживала за вас после той игры, — мягко говорит он. — У неё редкий дар: беспокоиться о людях искренне. Независимо от их статуса.       Опять этот неугомонный футбол. И тот кубок папаши.       — Что было — то было, — пожимаю плечами.       Доран и Джон бросают незаметный взгляд на короля.       — Вот и правильно, — хмыкает Эйрис. — Прошлое — есть прошлое.       Мартелл делает паузу.       — В Дорне мы тоже помним прошлое, — говорит он. — Но предпочитаем, чтобы оно не диктовало будущее.       Отец чуть прищуривается.       — Будущее — это то, что я решаю, — произносит он почти мягко.       И вот тут напряжение становится заметным даже мне. Джон Аррен, словно почувствовав момент, аккуратно вклинивается:       — Полагаю, вы ещё не выезжали дальше Гавани, мой принц?       — Боюсь, нет, — отвечаю я. — Случая не подвернулось. И… мне пока рано.       Доран слегка улыбается.       — Когда представится случай, в Солнечном Копье будут рады вас видеть. Вас и вашего брата.       После этой фразы мы ещё немного «болтаем». В кавычках, конечно.       Потому что это не болтовня, а тонкая игра, где тебе улыбаются и одновременно щупают череп через слова: что внутри, где трещины, где стержень.       Я быстро понимаю: дорниец меня тестирует. И сокол — тоже.       Мартелл уделяет внимание моим картинам, называет это если ни даром, то точно талантом. Упоминает и песни Рейгара — как бы между делом, но я слышу: это тоже проверка. Реакции, уважение, зависть — что угодно.       А вот с Арреном я так и не понял, что у него на уме. И это плохо — потому что, по словам Мелвина, именно он тут «лидер» Южного заговора.       В последнюю ночь пира больше ничего примечательного не случилось. Да, за счёт этих «картин» вечер запомнился, но шумным и пышным он не был — скорее усталым. Как будто зал выдохся вместе со всеми.       А утром, между прочим, дел было ещё вагон. В частности — проводы гостей. И это, как выяснилось, тоже не быстро: не «поклонились и разошлись», а растянутый, вязкий процесс, который умудряется съесть полдня. [Важное объявление! Я помню, что обещал добить этот турнир. Но, как обычно, нифига не влезло — пришлось разбить на две главы. Следующая глава будет ПОСЛЕЗАВТРА. Потом снова стандартно ежемесячно.]