Глава 28: Чужая нить

      Мы с братом усаживаемся напротив неё и делаем, как велит старуха. Ладони у неё сухие, холодные и лёгкие, точно птичьи кости.       Она закрывает глаза.       — Юные принцы… я должна сказать две вещи. Во-первых, мой разум сильно помутится. Я не отвечаю за то, что могу произнести. Если не получите ответа, попробуйте сформулировать вопрос иначе. На одни вопросы я сумею ответить, на другие — нет.       Эзотерика так эзотерика. Главное, чтобы дальше голова не начала вращаться на триста шестьдесят градусов, а следом не пошла блевота зелёным супом. Как в «Изгоняющем дьявола». Экзорцистов у нас тут нет.       — Во-вторых, — продолжает она, не открывая глаз, — я не всеведуща и не знаю всех тайн мира. Не скажу наверняка, когда придёт Великая Зима. Не всё прошлое мне открыто. Не обещаю ответов о Далёких Землях за Стеной, Острове Ликов или руинах Старой Валирии. Но попытаться можете. Сначала вопросы задаёт один из вас, потом другой. Я остановлюсь, когда силы начнут иссякать.       Я чувствую, как действие зелья усиливается. Вместе с ним меняется и комната.       Не по-настоящему — просто контраст выкручен на максимум. Тени становятся гуще и чернее, свечи — ярче, почти до рези в глазах. Очертания вещей заостряются. Воздух делается плотнее.       Но ни новых видений, ни озарений, ни цветных приходов я больше не ловлю — к счастью или к разочарованию. Видимо, доза и правда мизерная. Только сознание становится ватным, мысли тяжелеют, а время немного растягивается.       А потом начинается п*здец.       Сначала Трея мелко дрожит. Не по-театральному — от этого зрелище становится только хуже. Её пальцы в наших ладонях деревенеют. Дрожь проходит по плечам, спине и шее, голова резко дёргается в сторону. Глаза распахиваются, и я едва не отшатываюсь: они закатываются так высоко, что остаются почти одни белки.       С её губ срывается быстрый, рваный шёпот на хрен пойми каком языке. Слова слипаются и ломаются, с трудом продираясь через горло.       По спине ползёт мороз.       Трея поворачивает голову к Рейгару.       Смысл ясен и без слов: давай, задавай.       Я перевожу взгляд на брата. Мол, ты первый. Раз уж это твоя блестящая идея — ныряй с головой.       Рейгар сжимает губы и спрашивает без разгона:       — Когда грядёт Долгая Ночь?       Трея предупреждала, что ответа может не быть, но брат всё равно пытается.       Ничего.       Старуха продолжает дрожать и что-то бормотать. Я не разбираю ни слова. Рейгар хмурится, но не отступает.       — Кто такой Рглор? Есть ли Старые Боги? Существуют ли демоны? И являются ли Иные демонами холода?       Снова ничего.       Я кошусь на брата и тихо шепчу:       — Может, надувательство?       Рейгар лишь раздражённо выдыхает и продолжает подбирать ключ к этому замку.       И лишь на следующий вопрос Трея реагирует:       — Если Иные вернутся, что послужит причиной их возвращения?       Она вдруг замирает.       Разом. Она наконец ловит волну — или кто-то настраивает нужную частоту.       Когда она заговаривает, её голос звучит тяжело, глухо и неестественно громко, так что я чуть не обсираюсь:       — Они никогда не уходили. Они были всегда… Древние соглашения… Цикл… Нарушение баланса… Дети Леса…       Она снова замолкает: слова даются ей урывками. Рейгар продолжает:       — Дети Леса существуют? И где они?       Трея отвечает шёпотом:       — Таятся в Далёких Землях за Стеной, в землях Ифекеврона… а некоторые — на Острове Ликов.       Нихера себе инфа…       Дети Леса реально есть?!       И тут голову пронзает острая боль. В сознании вспыхивают фрагменты места, где, если верить первоисточнику, Бран, сын Эддарда, встречает их. Неужто это варево помогает вытаскивать из памяти недостающие куски?       — Я смогу найти их? Встретить? — спрашивает Рейгар.       — Нет, — отрезает она.       И тут её белёсые глаза обращаются ко мне, хотя вопрос задаю не я. Меня передёргивает. Потом она снова смотрит на брата.       После короткой паузы Рейгар спрашивает:       — Кто… является или станет Обещанным Принцем?       Боль в голове усиливается, но новых озарений больше нет.       Трею начинает трясти сильнее. Из горла вырывается сиплый вдох, а затем:       — Запомни: в распустившихся лепестках синей розы сокрыта песнь, о которой шептали древние. Та, что соединит холод и жар. Песнь льда и пламени.       Них*я не понимаю, но очень интересно.       — И что это, мать его, значит? — выпаливаю я, не выдержав.       Никакой реакции. Она снова проваливается в свой шёпот, меня для неё больше не существует.       — Что должно помочь победить? — продолжает Рейгар.       — Рассвет и… — её трясёт ещё сильнее. — Не могу. Не вижу и не слышу. Не внимаю.       Рейгар бросает на меня короткий, напряжённый взгляд. Он сам не в восторге, но всё ещё держится.       — Найду ли я ответы на вопросы о Долгой Ночи и пророчествах?       На этот раз ответ приходит быстрее. Трея выдаёт целый кусок:       — Ты приблизишься к двери, за которой шелестят ответы, и коснёшься истины, по праву предназначенной тебе. Прочтёшь достаточно, чтобы усомниться во всём, чем был, и уже не остаться прежним. Этого хватит, чтобы умертвить в тебе одного человека и дать родиться другому. Но клубок судьбы уже стянут: пламя обратит слова в дым, прежде чем ты поймёшь их до конца. И тот, кем ты мог стать, — тот, чьи рубины рассыпались бы под молотом, — сгорит вместе с ними.       Зараза, опять ничего не понятно. И, видимо, брату грозит опасность. Одно неясно: сгорит — это метафора или всё случится буквально?       — Продолжай. Кажется, ещё можно, — шиплю я и крепче сжимаю пальцы старухи.       Рейгар кивает, уже заметно побледнев.       — Драконы вернутся? При нашей жизни?       На лице Треи что-то дёргается.       — Вижу троих: алого, как пролитая кровь, сумеречного, как угасающий рассвет, и пепельно-синего, как дымчатая ночь. За ними явятся и другие, рождённые Матерью драконов. Их время ещё сокрыто, но пришествие уже предрешено.       У Рейгара перехватывает дыхание. Но он быстро берёт себя в руки и тихо произносит:       — Ясно, тянуть больше нельзя. — Он смотрит на меня. — Эйр, мы должны как можно скорее отплыть на Драконий Камень.       Я молча киваю, хотя внутри уже несётся целая стая мыслей. Потом расспрошу брата нормально. Возможно, речь идёт о том самом яйце, которое мне до сих пор, сука, не отдают из-за прихотей Эйриса.       Но брат, конечно же, не удерживается и сворачивает в личное.       — Я стану королём?       Тут у меня перехватывает дыхание. В голове сразу всплывает его фраза: «Ты думаешь, я стану королём?»       Трея втягивает воздух с таким звуком, точно захлёбывается дымом.       — Голова твоя не познает тяжести короны. Клятва трона будет растоптана клятвой крови и сердца. И путь твой свернёт туда, куда прежде свернул путь Узурпатора.       Меня аж пробирает.       Бл*ть. Просто бл*ть.       Значит, трон ему не светит. И, что куда хуже, пахнет это всё по-прежнему хреновым финалом. Сам того не замечая, я прижимаюсь плечом к его плечу.       Рейгар, к его чести, внешне не дрогает. Только челюсть напрягается, а в глазах на миг мелькает что-то тёмное.       — От чего я умру? — спрашивает он уже тише.       Ответ приходит сразу:       — Суд твой придёт не с рогами, а с тенью крыльев мотылька. Не молот сломит тебя, но зелёное пламя, рождённое безумием. В последнем бою сойдёшься с сиянием, несущим Звёздную Премудрость.       Рейгар медленно выдыхает, явно собираясь задать следующий вопрос, но Трея вдруг дёргается и заговаривает раньше:       — И всё же не плачь о своём смертном конце. Кровь твоя переживёт и прах твой, и детей твоих детей. Трижды станешь отцом, ибо у дракона должно быть три головы: трое законных детей у короля, трое — у тебя. И семя дракона не иссякнет, пока стоят крепости, защищающие мир живых.       Я быстро прокручиваю это в голове.       Трое детей. Значит, линия Рейгара не оборвётся. Уже хоть что-то. На фоне всего остального — почти хорошие новости.       Брат на миг теряется, а затем неожиданно спрашивает о другом:       — С отцом и нашей сестрой Мейгель что-то происходит. Скажи мне прямо: это безумие, магия… или нечто похуже?       — В твоём отце говорит не одно лишь безумие. Древняя кровь помнит пламя, а пламя умеет шептать. С каждым годом он будет слышать его всё яснее, пока не перестанет различать собственный голос. И когда огонь потребует последнюю жертву, смерть придёт к нему не спереди.       Как я и подозревал. У бати, похоже, пятьдесят на пятьдесят: сам становится шизиком, а что-то ещё его подталкивает.       Трея ненадолго умолкает.       — А сестра твоя смотрит туда, куда живым смотреть не следует. За девочкой стоят три тени: чудовище, дитя и женщина не отсюда. Пока они разделены, но однажды сольются в ней, и само её имя зазвучит как заклятие. Дочь дракона зажжёт огни по ту сторону смерти. Один за другим павшие услышат зов, вспомнят свою кровь и восстанут из царства теней, чтобы исполнить клятву вашего рода. Первым отзовётся тот, чьё имя навеки осталось юным, а корона не успела состариться вместе с ним.       Мейгель?! Так это что же получается… У неё сейчас не раздвоение, а настоящее расстроение личности?       «Женщина не отсюда»… Господи, неужели тоже попаданка, как я…       У нас что, теперь возникает «клуб попаданцев-драконов»? Кто следующий?       Зараза, а вспомнить её взрослой всё никак не получается.       И в итоге она станет какой-то колдуньей-некроманткой?       В следующую секунду Трею перекашивает. Её пальцы судорожно дёргаются в наших ладонях. Голос срывается:       — Я больше не могу отвечать на твои вопросы. Слишком больно. Нельзя… Следующий. Следующий.       Она медленно поворачивает голову ко мне. Белки глаз, пустой взгляд, дрожащие губы — передо мной уже не старая ведьма, а нечто, на время занявшее её кости.       — Вижу нить твою, пришедшую извне, — глухо произносит она. — Не пряли её в этом мире. Она чужая, занесённая вороном из-за пределов сна и смерти.       Я хмурюсь.       — А точнее?       Она, разумеется, меня игнорирует. Было бы слишком просто.       — И всё же ложится она меж старых нитей и вплетается в великий узор, становясь его частью. Узор меняется, но изо всех сил старается остаться прежним. Чем сильнее ты меняешь его, тем упорнее незримые нити тянут всё назад: судьбу можно заставить свернуть, но нельзя заставить забыть, куда она стремилась.       Это уже похоже на Рейгаровы разговоры о нитях судьбы. Значит, не просто поэтический бред.       Трея вдруг дёргается сильнее, а пальцы в моих ладонях становятся ещё холоднее.       — Чую твою тяжёлую, густую кровь. В ней сила, что делает драконов царями… и яд, что делает их чудовищами. Берегись её, дитя пламени. Береги разум.       Я тут же цепляюсь за эти слова.       — И как именно я должен его беречь?       — Не отдавай сердце в зубы ярости, — почти рычит она. — Вижу день, когда пасть твоего дракона извергнет не пламя, а яд и обожжёт морду пятнистого зверя — в ярости за истерзанного невинного кролика.       Я морщусь. Абсолютно них*я не понимаю.       — Кого мне сейчас опасаться? Кто главная угроза? Аррены? Старки? Цитадель? Не знаю… Рамбтон?       Трея дёргает головой.       — Знай: не олень, не волк и не лев ныне твой истинный враг, а тот, чьё имя жужжит чёрным роем над падалью. Мухи летят впереди войны, вони крови и смерти. Там, где они роятся, следом приходит гибель. Где он пройдёт — там сгниёт мир, а за ним явятся огонь и кровь. Он возненавидит тебя не только из-за прошлого, но и из-за прекрасной дочери Прилива и Дракона. Остерегайся мух. И паука.       Сколько всего. Мухи, падаль, паук, чёрный клинок… в голове сразу крутится с десяток вариантов. А «Огонь и кровь» — девиз Таргариенов.       — Кажется, она ещё может продолжать, — тихо говорит брат. — Торопись, Эйрион.       Бляха-муха. Из-за этой ведьминой бурды котелок и правда варит с перебоями, а брат уже успел допросить мироздание. Я машинально выпаливаю первое, что приходит в голову:       — Я женюсь на Элии Мартелл?       Трея отвечает сразу. И на этот раз длинно:       — Четыре сменяющие друг друга пряди вижу я: рыжую, серебряную, чёрную… и золотую. Четыре взора стоят предо мной: карий, голубой, пурпурный и зелёный. Кого-то из этих четырёх ты уже знаешь, с кем-то тебе ещё предстоит встретиться. Юная любовь явится к тебе с молнией… а после — в облике прекрасного морского конька. Но именно от крови, соединённой с со светом рассветной звезды, явится миру дитя, способное пробудить сотню драконов.       Вот это она выдаёт. Прямо почти гарем. Даже не знаю, много это или мало. Хотя, как я понимаю, они будут сменять друг друга. Остаётся надеяться, что на этих четырёх всё и закончится. Я не собираюсь превращаться в Эйгона IV Недостойного, который тащил в постель всё, что двигалось, а потом щедро засевал королевство бастардами, как крестьянин — поле перед зимой.       Но старуха и не думает останавливаться. Её голос понижается и надрывается от боли, слова уже буквально продираются наружу.       — А после подле тебя воссядет золото. Разделит она с тобой ложе… но не разбудит в сердце твоём того огня, что зовётся любовью. И всё же она продолжит твою кровь, ибо судьба велит тебе исполнить долг.       Из-за дурмана я понимаю это всё процентов на тридцать. Но одно улавливаю сразу: личная жизнь у меня, по ходу, будет бурной.       Я спешу дальше, пока она не свалилась.       — Допустим, драконы вернутся. А покататься получится? И когда?       Рейгар едва заметно прикрывает глаза. Наверное, мысленно спрашивает себя, за что именно ему достался такой брат.       Трея шепчет:       — Мелеморг… Алая Смерть.       Брат дёргается. У меня по спине пробегает холодок. Мелеморг. Это имя уже всплывало у Мейгель. Вывод напрашивается сам собой, и даже под этой дрянью он очевиден.       Да… Скорее всего, у меня будет свой дракон. И звать его будут именно так. Хорошо звучит. Но если по приколу назвать его по-другому? Пророчество посыплется? Вселенная схлопнется? Интересный эксперимент…       Я быстро тычу пальцем в своё пятно.       — Эта хрень уйдёт?       Рейгар прищуривается, глядя на мой палец. На этот раз ответ заставляет меня напрячься всерьёз.       — Меняться будешь не в один день и не на виду у праздных глаз, а медленно, изнутри наружу, как зреет плод под кожурой. Тело твоё вспомнит древнее, кости потянутся к иному облику, а плоть — к тому, о чём люди молятся забыть. Настанет день, когда о тебе станут шептать уже не как о человеке, а как о древнем страхе, которому дают имя у очага, — как дети шепчут о тварях в темноте.       Меня пробирает до дрожи.       В груди неприятно сжимается, но первая мысль предельно ясная и приземлённая:       Мизинец надо резать. Точно надо резать.       Но Трея продолжает, уже почти захлёбываясь словами:       — И что бы ты ни сделал — добро или зло, милость или ярость, — люди запомнят не деяния твои, а чудовище, в которое тебя обратят чужие языки. Имя твоё станет тяжёлым для людских уст, а лик — ужасом. Те, кто не знал тебя, будут страшиться одного звука твоего имени. Тебе припишут грехи, которых ты не совершал, и кровь, которой не проливал.       Я сглатываю. Приятно. Просто охуенно приятно.       — Долго — это сколько? До конца жизни, что ли?       Трея качается, но всё же отвечает. Правда, ответ такой, словно она меняет тему:       — Долгим будет путь твой: по землям Вестероса и Эссоса, по дальним землям за Стеной, где клинок твой схлестнётся с холодной тенью, по древним руинам, к которым ведут твои корни и где узришь, во что обращает людей магия крови, и даже дорогой, спускающейся в царство Теней, где таятся предки, которых суждено призвать твоей сестре.       А потом её голос вдруг становится тише, почти человеческим.       — Но знай и это: не все предадут тебя тьме. Те, кто видел твоё сердце — тебя без дыма, крови и когтей, — будут любить тебя до последнего вздоха.       В груди странно колет. Я на миг замолкаю, а потом всё же задаю последний вопрос:       — Когда я умру?       Трея дрожит так сильно, что я чувствую, как её руки слабеют в моих ладонях.       — Конец твой вижу в тумане… После тебя останется лишь имя, да и то исковерканное чужими устами. Правду о тебе забудут, но не последствия твоих дел. Песен не сложат, летописцы оставят лишь крохи, и истлеет правда между строк. Века будут жить в тени того, память о ком обратится в пепел, и почти никто уже не сможет сказать, кем он был.       У меня внутри всё неприятно оседает.       — Насчёт детей, я…       Договорить не успеваю.       Старуха вдруг обмякает и рушится на пол. Свечи дёргаются от резкого порыва воздуха, пламя трепещет, но не гаснет. Мы с Рейгаром одновременно вскакиваем.       — Миледи!       Рейгар первым подаётся к ней, а я тут же опускаюсь рядом. Мы аккуратно подхватываем старуху под руки, пытаясь понять, жива ли она вообще.       К счастью, она жива и даже в сознании. Мы осторожно помогаем ей подняться.       Выглядит бабка, правда, крайне паршиво.       — Миледи, как вы себя чувствуете? — первым спрашивает Рейгар.       Она с трудом приоткрывает глаза. Лицо осунулось, под глазами залегли тени — за одну эту беседу она постарела лет на десять.       — Всё хорошо, юные принцы… — с усилием выговаривает она. — Мне нужен только отдых… время прийти в себя. Выпью настойку — станет легче.       Она едва заметно кивает на стол. Я слежу за её взглядом, подхожу к столу и беру склянку.       Ну а что. Принц я или нет, склянку беспомощной бабке подать всё-таки способен.       Она даже пытается вежливо отказаться: мол, не стоит, ваше высочество, к чему такие хлопоты. Но голос настолько слабый, что я не вступаю в спор и просто вкладываю ей в руку склянку с настойкой.       И в голове тут же застревает неприятная мысль.       Так, значит, магия у них работает именно так? Поколдовал — потом сидишь полутрупом и собираешь себя по кускам.       — Если хотите, мы можем прислать мейстера, — предлагает Рейгар.       Старуха слабо улыбается.       — Не нужно. Я… в своём роде тоже мейстер.       Я едва сдерживаю усмешку. Фразочка чисто мемная.       Правда, весело мне ровно полмысли. По возрасту она и без того одной ногой в могиле, а после нашей маленькой консультации придвинулась к краю ещё ближе. Не хватало только, чтобы она действительно загнулась из-за нас.       Когда мы помогаем ей устроиться поудобнее, я спрашиваю:       — Вы помните, что говорили?       Она молчит несколько мгновений, собираясь с силами.       — Слова — да. Но само состояние… нет. Это как смотреть на себя со стороны. Тело и речь перестают мне принадлежать.       Потом она вдруг встрепенивается, вспомнив что-то важное.       — Ваши Высочества… перед уходом я должна кое-что вам передать. Вон тот сундук.       Она пытается подняться, но Рейгар уже оказывается рядом и сам подтягивает небольшой сундучок к её коленям. Старуха благодарно кивает и открывает крышку.       Я сразу настораживаюсь.       — Что это?       — То, что однажды может вам пригодиться, — отвечает она и первой достаёт сложенную красную ткань. — Мантия, принц Рейгар. Она защищает от огня и однажды может спасти вам жизнь. Если желаете, проверьте сейчас: поднесите край к пламени.       Мы с братом переглядываемся.       Любопытство берёт верх.       Рейгар осторожно разворачивает красную мантию. На вид ничего особенного: дорогая ткань, покрытая какими-то глифами, но в остальном — просто мантия.       — Огнеупорная? — не выдерживаю я. — Где вы её достали? Или как сделали?       Старуха тихо смеётся.       — Немного искусства, которому не учат в Цитадели. Боюсь, большего я не скажу. Её создание опасно, и без магии ничего не получится.       Ну и ладно. Допытываться не собираюсь.       Огнестойкую ткань, в принципе, можно создать и без колдовства. Но полностью огнеупорную — уже вряд ли, особенно с местными технологиями.       Значит, магия — а её мне хочется трогать примерно так же сильно, как дохлую крысу голыми руками.       Рейгар тем временем подносит край ткани к огню. Пламя лижет мантию уже несколько секунд, но та даже не дымится.       — Против обычного пожара её хватит примерно на два применения, — говорит Трея. — Вы заметите, как ткань постепенно начнёт чернеть. Против более жаркого пламени — дикого огня или драконьего — она уже не поможет.       Огонь продолжает облизывать ткань, а Рейгар хмурится всё сильнее. Проходит больше минуты, прежде чем он наконец отводит мантию от камина и выпрямляется, не скрывая изумления.       — Невероятно, — тихо произносит он.       — Думаю, около десяти минут у вас будет, — отвечает Трея. — Потом пламя всё равно возьмёт своё, и мантия начнёт разрушаться.       — А дышать? — уточняю я. — От огня спасёт, но что насчёт дыма и жара?       Она слегка усмехается.       — Защитит. Вы сообразительны, мой принц.       По-моему, тут особой соображалки не требуется. Ежу понятно, что при пожаре можно запросто сдохнуть и без прямого контакта с пламенем.       Если она говорит правду, вещь охерительная.       На лице Рейгара мелькает что-то между восхищением и тревогой. Он аккуратно складывает мантию.       — Простите, но мы не можем это принять. Вы и без того сделали слишком много.       — Ваш путь не будет лёгким, — тихо отвечает Трея. — Я вижу и свет, и угрозы. Пожалуйста. Примите это от старой женщины.       Рейгар колеблется ещё несколько секунд. Потом всё же кивает и принимает мантию.       Лол. Награда за выполненный квест, где даже делать ничего не пришлось. Прокликал диалоги — держи редкий предмет.       Но на этом она не заканчивает.       — Для вас, принц Эйрион, — говорит Трея и достаёт из сундука кольцо. — У меня есть нечто иное. Этот предмет особенный. Магия в нём слабая и не должна забирать много сил.       Её взгляд скользит по моим волосам.       — Но лучше наденьте его, когда волосам вернётся настоящий цвет. Сейчас вы можете не увидеть разницы. А когда наденете — поверните рубин, если захотите усилить эффект.       Типа внешность менять будет?       Заинтриговала.       Ладно, попробую дома.       Я беру кольцо и рассматриваю его. Чёрный металл выглядит до подозрительного знакомым.       Сто пудов валирийская сталь.       В центре сидит маленький квадратный рубин.       — Кто вы? — вдруг спрашивает Рейгар совсем другим тоном. — Не поймите меня неправильно, миледи. Дар видений — это одно. Но такое… это уже нечто большее.       Старуха загадочно улыбается.       — Я всего лишь лесная ведьма с Перешейка.       Нас это не успокаивает ни на волос.       — Пожалуйста, не лгите нам, — произношу я как можно мягче.       Она жалобно сводит брови.       — Принцы, прошу вас. Неужели после всего, что я для вас сделала, вы всё ещё подозреваете меня в дурных намерениях?       И тут же заходится болезненным кашлем.       Я кошусь на брата. Тот едва заметно пожимает плечами: оставь.       Мысленно закатываю глаза.       Окей. Не хочет говорить — не надо. Надеюсь только, эти подарочки идут без проклятий, скрытых условий и сюрпризов в духе «а теперь плати кровью».       Старуха первой нарушает тишину.       — Уже темнеет. Вам пора возвращаться в замок. Не стоит лишний раз тревожить королеву.       — А вы? — спрашивает Рейгар. — Позвольте всё же прислать мейстера.       Она качает головой.       В своём ремесле она явно понимает больше любого замкового лекаря.       Рейгар выпрямляется и склоняет голову с той самой безупречной вежливостью, за которую его все так любят.       — Миледи, позвольте поблагодарить вас от имени нашего дома. Если вам когда-нибудь понадобится помощь, я могу оставить связного. Любая разумная просьба будет исполнена.       Она поднимает руку, останавливая его.       — Я лишь сделала то, что должна была. И, боюсь, помогла куда меньше, чем хотелось бы.       Я едва заметно усмехаюсь.       Строга к себе, ничего не скажешь.       Хотя вообще-то она едва не сдохла у нас на глазах, выдала ворох пророчеств, подарила брату огнеупорную мантию, а мне — кольцо, предположительно меняющее внешность. И всё это без единого требования взамен.       Слишком щедро. Даже подозрительно.       А самое паршивое — главные вопросы всё равно висят в воздухе. Когда именно придёт Долгая Ночь? Кто такой Обещанный Принц? Нормальных ответов мы так и не получили.       Но я, разумеется, натягиваю на морду самую вежливую улыбку.       Мы с братом кланяемся и направляемся к выходу. Трея остаётся на стуле — бледная, измученная, совсем маленькая среди собственных лохмотьев.       — Юные принцы, — окликает она нас уже у двери. — Вас осталось шестеро — последние законные ветви, несущие кровь Дейрона Второго, короля, чьё право оспаривали, но не запятнали.       Старуха ненадолго умолкает. Мутные глаза скользят по нашим лицам.       — Но есть и седьмой.       Рейгар останавливается.       — Седьмой?       — Он не носит имени Таргариенов. Возможно, даже не знает, чья кровь течёт в его жилах. Но кровь дракона в нём не угасла и всё ещё сильна.       — И какое нам дело до далёкого безымянного потомка? — спрашиваю я.       На губах пророчицы появляется едва заметная улыбка.       — Пока никакого. Но однажды огонь отзовётся в нём, древняя кровь пробудится… и вместе с ней восстанет дух вашего давно умершего родича.       Она наклоняется ближе и понижает голос:       — Не воспоминание и не чужой разум, живший в нём с рождения. Тогда этот человек перестанет быть лишь носителем драконьей крови. Он станет драконом — тем, кто давным-давно сгинул в песках Дорна. Первым из тех, кто вернётся.       Я устало выдыхаю.       — Миледи, мы уже немного задолбались от загадок. Можно хоть чуточку подробнее?       — Мой принц, я лишь пересказываю то, что слышу или вижу. Будь моя воля, я и сама говорила бы прямо.       Ну да. Конечно.       Я уже собираюсь выйти, но один вопрос всё-таки не даёт покоя.       — Я хотел бы уточнить ещё кое-что. То, что вы видите… предопределено? Или это лишь один из возможных вариантов будущего?       Ведьма на несколько мгновений замолкает.       — Многое предрешено задолго до нашего рождения, и попытка изменить предначертанное не проходит бесследно. Мир чувствует, когда его пытаются свернуть с проложенного пути.       Она чуть склоняет голову.       — Но не каждое видение высечено в камне, мой принц. Иногда вам показывают лишь возможное будущее — предупреждение о том, что ещё может произойти.       Я немного мнусь и смотрю на Рейгара.       — Из-за вашего пойла мне показалось, что я видел брата мёртвым.       Рейгар опускает глаза. Да уж, тучи над ним сгущаются всё плотнее, и от одной этой мысли становится горько.       — И это вполне может стать его будущим, — произносит Трея. — Но не обязательно станет. Запомните: кое-что предопределено, а кое-что всё ещё остаётся в наших руках. Одно всегда соседствует с другим.       Мы с Рейгаром киваем. Брат выходит, а я у самой двери почти машинально достаю мешочек с десятью золотыми драконами и кладу его на стол.       Чисто символически.       Не люблю быть в долгу. Особенно перед ведьмами.       Старуха удивлённо распахивает глаза.       — Я же сказала, что…       — Всего хорошего, миледи, — быстро произношу я, улыбаясь, и захлопываю дверь, не давая ей договорить.       Рейгар, конечно, всё замечает.       — Идём быстрее, — бросаю я. — А то сейчас поднимется, догонит нас с мешком и начнёт ворчать.       Брат тихо усмехается.       У лестницы нас ждут Барристан и Харлан.       — Всё в порядке? — первым спрашивает Барристан, разглядывая нас внимательнее обычного. — Вы оба слегка побледнели.       Рейгар выдыхает через нос.       — И да, и нет.       Очень ёмко.       — А вы там что-нибудь слышали? — с лёгкой ехидцей спрашиваю я. — Подслушивали?       Харлан качает головой.       — Почти ничего. Только неразборчивый шёпот.       При этом дверь-то тонкая.       Значит, либо старуха действительно умеет скрывать разговор от чужих ушей, либо нам сегодня выдали премиум-пакет чертовщины.       Обсуждать всё это прямо сейчас не хочется. Не при гвардейцах. Сначала выбраться отсюда, а потом уже спокойно разложить по полочкам, кто у нас Обещанный Принц, кто умрёт, кто станет чудовищем и что вообще за хрень только что произошло.       Но Рейгар, конечно, не может просто взять и уйти.       — Заедем ещё к тому Дейлису, — говорит он, пока мы идём к выходу. — Ещё раз. Напоследок.       — Я бы предложил потерпеть до завтра, но ты прав. Могут уже свалить.       — Нужно понять, кто он на самом деле. Ты слышал, что сказала ведьма. Кровь и смерть. И ещё то, что он якобы ждал встречи с нами. Мне это не нравится.       Да, после всего услышанного Дейлис уже не просто мутный — его подозрительность лезет в глаза.       Мы выбираемся наружу, садимся на коней и неспешно двигаемся в сторону площади. Уже стемнело. Воздух становится холоднее, уличная сырость лезет под одежду.       После Дейлиса — сразу в замок.       Мне уже очень хочется тишины, горячей ванны и хотя бы получаса без пророчеств.       И тут я чувствую на себе взгляд.       Оборачиваюсь.       Старуха выходит вслед за нами и останавливается у входа — маленькая, сгорбленная, закутанная в тряпьё. Она просто смотрит нам вслед.       Мы почти сворачиваем за угол, когда она вдруг улыбается.       И в этот момент её облик начинает меняться.       Дело не в расправленной спине или удачно упавшем свете — её тело действительно меняется.       Дряблая кожа разглаживается. Сутулая фигура выпрямляется, морщины и бородавки исчезают.       Лохмотья, рассчитанные на куда более объёмное тело, сползают с неё, едва не оголяя стройную фигуру.       Вместо древней развалины у двери стоит молодая женщина с чёрными волосами, белоснежной кожей и чертами лица прямиком с глянцевой обложки какого-нибудь корейского айдола.       Прежними остаются лишь тени под глазами и впалые щёки — следы изнеможения после нашего экстрасенсорного сеанса.       В полумраке мне кажется, что её фиолетовые глаза на миг вспыхивают красным и тут же гаснут.       Она улыбается чуть шире, на миг показывает кончик синего языка и совершенно спокойно скрывается за углом.       У меня внутри всё обрывается.       — Зараза, так и знал, — тихо шиплю я. — Это, бл*ть, она.       На мгновение я колеблюсь.       Может, хрен с ней? Пусть уходит. Хотя нет, я прекрасно знаю, что сделает отец, если о ней узнает: убьёт.       Но просто отпустить её — тоже идиотизм. Она слишком много знает и умеет, а показывает ровно столько, сколько считает нужным. Терять её нельзя, но действовать надо без лишних глаз и риска, что кто-нибудь из особо верных успеет доложить Эйрису раньше, чем мы сами поймём, что делать дальше.       Я резко натягиваю поводья.       — Разворачиваемся.       Ливен тут же настораживается, как и Барристан с Харланом.       — Сир Ливен — с нами, — отрезаю я. — Сир Барристан, сир Харлан — держитесь сзади.       Голос сам становится жёстче, без детского писка и сомнений.       Рейгар косится на меня и даже усмехается.       — Братец, ты чего это раскомандовался?       — Сейчас узнаешь. Тут уже не до шуток.       Усмешка почти сразу исчезает — мой тон он считывает безошибочно.       Мы разворачиваем коней и быстро едем обратно.       Уже на ходу Рейгар тихо спрашивает:       — Эйр, что случилось?       Я наклоняюсь к нему ближе.       — Наша добрая ведьма сменила личину. Теперь она выглядит как та заморская знакомая, что помогала матушке при родах.       Рейгар резко вскидывает голову.       — Линда?       Он бледнеет ещё сильнее.       — Её нельзя отдавать отцу, — говорит он без колебаний. — Он её убьёт.       — Знаю, — так же тихо отвечаю я. — Поэтому рядом с нами будет только Ливен. Чем меньше глаз — тем лучше.       Рейгар мрачно кивает.       Возвращаемся к тому дому.       — В подвал.       Спешиваемся и почти бегом спускаемся вниз. Ливен обнажает меч. Барристан с Харланом остаются позади.       Дверь приоткрыта.       Мне это уже не нравится.       А когда мы входим, становится ещё хуже.       Помещение не пустое в обычном смысле. Оно выглядит разобранной декорацией после фокуса, когда зрителю наконец показывают, что всё это время его водили за нос.       Исчезли подвески, склянки, травы, баночки и прочая колдовская мишура, которой ещё недавно был забит каждый угол. Нет ни ковра, ни подсвечников. Всё, что превращало комнату в ведьмино логово, просто вынули из пространства.       Остаются голые доски, мешки с соломой и обычный дрянной хлам, достойный заброшки.       Кубок, из которого мы с Рейгаром пили то вонючее пойло, оказывается обычной грубой кружкой.       А ещё здесь сильно пахнет кровью — свежей, мерзкой, отдающей сырым железом.       На полу возле стены лежит тот самый мешочек с золотом, который я ей оставил.       Я ещё раз оглядываюсь и, чтобы хоть немного разрядить обстановку, театрально хватаюсь за грудь.       — Рейгар, мне плохо… От бесовщины сейчас грохнусь в обморок.       — Прекрати паясничать, — шипит брат, не отрываясь от осмотра комнаты.       — Тут… раньше тоже так было? — спрашивает Ливен, медленно оглядываясь.       — Нет, — отвечает Рейгар.       Мы быстро проверяем каждый угол, каждый мешок, пол, стены и лестницу. Даже за дверь заглядываем.       Ничего: ни ведьмы, ни хотя бы жалкой нитки, за которую можно уцепиться.       Удрала.       Я выпрямляюсь и медленно выдыхаю.       — Уже не найдём, да?       Брат тоже бросает на комнату последний взгляд и качает головой.       — Видимо, только если она сама этого захочет.       Перед уходом замечаю возле дома единственную оставшуюся подвеску — пять пластин из чёрного камня. Срываю её и забираю с собой: потом рассмотрю подробнее.       Мы возвращаемся к остальным и рассказываем Барристану с Харланом о пустой комнате. О Линде, разумеется, молчим.       Дядя Барри сурово заявляет, что в следующий раз к колдунам нас и близко не подпустит — и плевать, что он нам подчиняется.       А услышанное ещё предстоит как следует переварить.       — Как думаешь, она была с нами честна насчёт своих мотивов? — тихо спрашиваю я у Рейгара. — Действительно хочет помочь? Несмотря на всю эту жуткую мистику с привкусом тёмной магии?       — Думаю, в том, что касается Долгой Ночи, наши интересы совпадают. Но каковы её настоящие мотивы, остаётся только догадываться, брат.       А мне всё больше интересно другое: к каким методам она прибегает, чтобы обрести такое могущество? Она сама сказала, что не слишком верит в богов, но в магических искусствах разбирается превосходно.       И, как назло, я не могу сопоставить её ни с одним персонажем из ПЛиО и хотя бы прикинуть, кто она на самом деле. Да и память подводит. Понятно лишь, что она итийка и сейчас или прежде была красной жрицей. Вот и всё.       Но сочетание фиолетовой радужки с кошачьими зрачками всё-таки цепляет. Фиолетовые глаза встречаются у валирийцев, тогда как итийцы внешне больше напоминают восточных азиатов.       В общем, с Линдой мы ещё наверняка встретимся. А пока я вспоминаю о другом.       — Знаешь, Рей, меня давно напрягает одна вещь. Наша подруга о ней напомнила.       — Какую именно?       — Кто ещё остался из близких нам по крови?       Он слегка хмурится.       — С детьми Эйгона Пятого всё понятно, — продолжаю я. — Дункан Малый потомков не оставил. Дейрон тоже. Первый прожил с любимой счастливую, пусть бездетную жизнь с довольно трагичным финалом. Второй… скажем так, женщин явно не жаловал.       Рейгар едва заметно морщится.       — А остальные? Мейгор, сын моего великого и ужасного тёзки Эйриона? Вэйлла, слабоумная дочь Дейрона Пьяницы? Дети Дейлы и Рей? О них в хрониках почти ничего. Пара строк — и всё. Как будто люди просто исчезли.       — Ты прекрасно знаешь, что многие погибли в Летнем Замке.       — Многие — не значит все. Кто-то мог успеть оставить потомков — законных или бастардов. Дейла и Рей, сёстры Эйгона, насколько известно, вышли замуж и родили. Их потомки ведь не растворились в воздухе только потому, что очередному мейстеру стало лень записывать имена.       Брат качает головой.       — Там уже почти не осталось нашей крови, Эйрион. Одна капля среди десятков других. Посмотри хотя бы на Баратеонов. Рейль была их бабкой. И много ты видишь в них от Таргариенов?             Я задумываюсь.       — Станнис, по моим наблюдениям, характером подозрительно напоминает Мейкара. По крайней мере, если верить хронистам.       Рейгар медленно поворачивает ко мне голову.       — Ещё скажи, что Роберт похож на Эйгона Завоевателя.       — Если тебя это расстроит — не буду.       — Спасибо.       — Но мне всё равно не нравится, насколько мало мы знаем о собственном роде.       — Всё сгорело, — внезапно произносит Харлан.       Мы с братом одновременно оборачиваемся.       Я уже успеваю забыть, что гвардейцы всё это время едут рядом.       — В Летнем Замке хранилось гораздо больше, чем принято вспоминать, — продолжает Харлан. — Нас там не было, но я хорошо помню суматоху в Красном Замке после пожара. Книги по истории рода, старые родословные, труды по естественным наукам… и другие книги.       Последнее слово он произносит заметно тише.       — В смысле магические? — спрашиваю я.       Харлан коротко кивает.       Барристан, едущий рядом, хмурится.       — Король Эйгон специально запрашивал книги у Цитадели, — добавляет Барристан. — С некоторыми из них мейстеры расставались крайне неохотно, но всё же отправляли их в Летний Замок. После пожара почти ничего не нашли. В ту ночь погибли не только люди. Сгорели знания, которые собирали поколениями, в том числе сведения о боковых ветвях вашего дома.       Харлан тяжело выдыхает.       — Сир Дункан и септон не раз просили его остановиться. Говорили, что нельзя гневить Семерых, прибегая к магии. Но в последние годы король был непоколебим. Особенно после того, как лорды его невзлюбили, а ему всё чаще начали сниться необычные сны и видения.       Я смотрю на Рейгара.       — Какие именно? Он когда-нибудь рассказывал?       Рейгар отвечает не сразу.       — Один сон повторялся чаще остальных. Юная фигура без волос стояла невредимой среди огня, а в её руках рождались три дракона. Король считал, что видит самого себя, потому что в юности был лысым.       Голову коротко и резко пронзает боль. Я едва заметно морщусь.       Ого. Значит, важно.       — И всё? — спрашиваю я.       — Нет, мой принц, — отвечает Харлан. — О своих видениях и тайнах он говорил лишь с немногими, прежде всего с сиром Дунканом Высоким и своей женой. Нам о подобных вещах почти никогда не рассказывал.       — Как и вы, — вдруг осуждающе произносит Барристан и отворачивается. Я несколько секунд смотрю ему в затылок.       Это сейчас что было? Он… обиделся?       Бл*ть, вроде взрослый мужик: великий рыцарь, Белый Плащ, герой песен и всё такое. А сейчас надувает щёки так, что остаётся только дать ему деревянного коня и отправить играть во двор.       Расскажем мы вам, ребята. Когда-нибудь, когда появится хотя бы малейший шанс объяснить всё происходящее так, чтобы вы не решили, что мы окончательно свихнулись.       Но точно не сейчас.