Часть 1. Город Неона.

Машина закашляла где-то под капотом. Сперва это был легкий металлический цокот, словно кто-то бросил гайку в пустой бидон. Потом стук стал громче, ритмичнее – как будто в двигателе завелся крошечный дьявол с молотком. Водитель не проклял, не заерзал на сиденье, просто прислушался. Машина редко капризничала. Значит, тут остановиться – было правилом дороги. Белые цифры на асфальте загорались и гасли под колесами, как несостоявшиеся предупреждения. Машина шла своей скоростью – той, что знала только она. Пустынное шоссе, по которому летел автомобиль, изменилось. Город вспыхнул впереди, как короткое замыкание. Неон. Сияние городского неона обдало поверхность автомобиля, после чего водитель был съеден городом. Вывески «EAT», «SLEEP», «GAS» мигали неестественно ярко, словно пытались перекричать тьму. Воздух пах жженой изоляцией и подгоревшим кофе. Над заправкой висел рваный плакат с улыбающейся девушкой – ее лицо выцвело, оставив только зубы, слишком белые, слишком острые. Автомастерская «JOE’S GARAGE» притулилась на отшибе, будто стыдясь своего убожества. Грязные фонари над воротами мерцали, как последние угольки в костре. Водитель заглушил двигатель. Тишина. Потом – скрип распахивающейся двери, и из гаража выполз механик. Человек в засаленном комбинезоне, с лицом, которое слишком долго смотрело в бензиновые пары. – Стучит? – спросил он, не дожидаясь ответа. Водитель кивнул. – У нас все стучит, – механик усмехнулся и плюнул в лужу под ногами. –Заезжай. Где-то за спиной зашипел неон, и тень от машины потянулась к воротам, будто решила зайти первой. Водитель загнал аппарат внутрь и механик замер. Замер, как будто увидел призрака. Его пальцы, привыкшие к ржавым гайкам и потекам масла, вдруг зависли в воздухе. Глаза скользнули по глубокому синему капоту – краска была идеальной, без сколов, без пыли, будто машину только что выкатили из 1967 года. – Черт возьми… – Прошептал он, обходя Chevrolet Impala по кругу. Он ожидал увидеть под крыльями ржавчину, ожидал услышать скрип старых амортизаторов. Но машина стояла молча, как будто припарковалась не здесь, а в параллельной вселенной. – У тебя… – Он кашлянул, перебирая грязной тряпкой в руках. – У тебя даже царапин нет. Как так? Его взгляд упал на номерные знаки – стертые, нечитаемые. Потом на шины, протектор слишком ровный, будто колеса никогда не касались дороги. Механик непроизвольно шагнул назад, будто машина могла сама завестись в любой момент. – Ладно… – он, наконец, выдавил из себя, потрогав дверцу, словно проверяя, реальна ли она. – Что там стучит-то? Но он уже знал ответ. Машины, которые выглядят так, не ломаются. Значит, стучит что-то другое. Водитель вышел из аппарата, щелкнул дверцей. Механик провел пальцем по кромке капота – и тут же отдернул руку. – Холодное, – пробормотал он. – Как будто ты не ехал, а… приплыл сюда. Где-то в глубине гаража упал инструмент, звук эхом прокатился по яме для слива масла. – Ладно-ладно черт с тобой, – механик махнул рукой, но взгляд его упорно избегал зеркал машины. – Давай посмотрим, что там у тебя… Он сделал шаг к капоту, и в этот момент одна из неоновых вывесок внутри мастерской мигнула, осветив салон Шевроле на долю секунды. На пассажирском сидении лежала карта, старая с обгоревшими краями. Но механик решил не замечать. – Завтра… утром. – Мастер, вытирая руки о тряпку, не поднимая глаз. В тот момент водитель стоял поодаль от машины и впервые обмолвился. – До утра. Дверь мастерской захлопнулась за спиной водителя с глухим стоном пружин. Ночь втянула его в себя сразу – влажным дыханием тумана, липким светом неона, гулом чего-то далекого, что могло быть и музыкой, и чьим-то смехом, и скрипом шин на мокром асфальте. Он постоял, секунду втягивая воздух, пошел медленно, руки в карманах. Водитель шагал по узкому переулку, где тени были гуще воздуха. Стены домов смыкались над головой, оставляя лишь полоску грязно желтого неба. Где-то капала вода, но луж на земле не было – будто капли испарялись, не долетая до асфальта. Проходя мимо пьяной парочки, прислонившейся к кирпичной кладке, он не замедлил шага. Мужчина над чем-то хрипло смеялся, женщина кнутом сигаретного дыма выписывала в воздухе зигзаги. Их взгляды скользнули сквозь него, как сквозь струю пара. Дальше – старик в помятом котелке, копошащийся в мусорном баке. Его пальцы шаркали по объедкам, но когда водитель поравнялся с ним, старик не поднял головы, разве что желтые зрачки его черного, как смоль кота расширились, но тот не зашипел. В переулке стало тише. Даже вездесущие тараканы замерли в трещинах асфальта, их усы не дрогнули под его шагами. Резко, как гром среди ясного неба, где-то выше, из открытого окна, женщина ругалась с кем-то по телефону. Ее голос был резким как треск радио. Тут водитель свернул за угол и увидел ее. Город дышал на Элеонору перегаром и старыми обидами. Она сидела на разбитом бордюре, возле лужицы какого-то алкоголя, поджимая колени, раскрашенные синяками. Белые волосы были растрепаны. Зеленые очи – мутные, как бутылочное стекло, скользнули вверх, когда перед ней возникли черные ботинки. Элеонора не смогла разглядеть его лица, слишком сильно мутнело в глазах. Водитель молча присел рядом, не касаясь ее. Достал из кармана белоснежный платок и протянул. Элеонора фыркнула, но взяла платок. Прижала к разбитой брови. Из-за угла донесся хриплый смех, потом удар. Где-то упал человек, но водитель не обернулся. Она замерла. Потом достала сигарету. Свет маленькой зажигалки разъел окружающую тьму, лучше, чем с этим пытался справляться неон. Элеонора затянулась, и дым смешался с влажным туманом, окутывающим улицу. – Мне было шестнадцать, – начала она, глядя куда-то сквозь неоновые отблески, будто разговаривая не с водителем, а призраком собственного прошлого. – Мама кашляла кровью, а Лиззи – моя сестра – должна была идти в школу. Одежда, книги, еда... Все стоит денег, а у нас их никогда не водилось. Где-то в переулке упала стеклянная бутылка, покатилась по асфальту, в сторону девушки, звеня, как маленький старый колокольчик. – Сначала думала – ненадолго. Пока маму в больницу не устроят, пока Лиззи не подрастет... А потом... – Она резко стряхнула пепел, словно отряхиваясь от воспоминаний. – Потом оказалось, что ничего не изменилось. Мама умерла. Лиззи выросла и сбежала из города. А я так и осталась здесь. Она посмотрела на свои руки – исцарапанные, с облупившимся лаком, но все еще красивые. – Мне говорили, что когда я вырасту – страхи пропадут. Все лгут. Я выросла, а страх никуда не делся. Просто теперь он... другой. Глаза ее блеснули, но не от слез, а от дрожащего неона, который агрессивно бежал по лампам. – Раньше боялась того, что кто-то узнает мой постыдный секрет. Что мама умрет. Что Лиззи меня бросит. Теперь я боюсь того, кем я стала, что мне больше нечего терять. Водитель молчал. – Понимаешь? Я даже уйти отсюда не могу. Потому что если уйду... то кем я буду? Правильно, никем. Пустым местом. Этот город болен, он затягивает в свои сети, первое время ласкает глаза и уши неоном с музыкой, и всяческими удовольствиями, но после… Где-то вдали прогремел гром, но дождь так и не решился на выпадение. Водитель встал и протянул ей руку. Она ответила, красивая, но уставшая рука скользила по черной кожаной перчатке водителя. Головокружение понемногу отступало. Элеонора не задавала вопросов. Они гуляли по ночному городу, бегали по мокрому асфальту босиком и пили дорогие вина. То, что не нравилось – просто выбрасывалось. Их взгляды скользили по пустым витринам, они танцевали в объятии неоновых вывесок, которые пускали на них свои слюни, как будто пытались съесть, воздух пах озоном, точно где-то тут недавно ударила молния. Она говорила что-то, а ее голос растворялся в гудении трансформаторов, в глубоком реве моторов грузовиков, где-то на трассе. Водитель молчал, но слушал, слушал так, как будто ее слова были важнее всего этого города. Города, который был заражен неоном и кашлял им, откуда-то изнутри, во все стороны. Они свернули в переулок, где неон гас, уступая место липкой тьме. На стене был чей-то давний протест – «WE WERE HERE» – полустертая краска, следы пальцев. Элеонора провела ладонью по буквам, словно проверяя, настоящие ли они. В эту ночь все казалось ей настоящим. Она взяла инициативу в свои нежные, как рожь руки и повела его туда, где когда-то давно бывала сама. Ее ноги не заплетались, в глазах было необычайно ясно, ум не витал в прокуренном воздухе. Тени их обоих плыли по переулку, догоняя, и перегоняя друг друга. Сам же переулок медленно становился все уже и уже, пока впереди не оставалась только тонюсенькая лестница с каменными ступенями. Сначала она была ровной, но со временем в ней становилось все больше резких непредсказуемых изгибов, зигзагов, а где-то могло не хватать кирпичика. В конце пути была шаткая железная дверь за массивным замком, сам тот факт, что дверь выдерживала вес замка, вызывал ступор. Элеонора отпустила руку водителя и шагнула к двери. Она сняла с шеи цепочку, на которой был ключ, и замок растаял под легким движением ее руки. Повидавшая дверь открылась с режущим уши скрипом, но Элеонора даже не поморщилась, она привыкла к этому звуку. Они прошли через дверь и оказались на крыше какого-то здания. Здесь, недалеко стоит кофейный столик и поросшее мхом красное клетчатое кресло. Как будто совсем недавно кто-то сидел на нем, листал свежую газету, и пил кофе. В центре стояла оградка из каменных плит, внутри росло небольшое деревце. Девушка села на край крыши и всматривалась куда-то в глубину, быть может, за непроглядным разноцветным туманом что-то и было. Ее босые ноги свесились в пустоту, лишь немного задевая ржавую водосточную трубу. Внизу горел одинокий желтый, как старый синяк, фонарь. – Мы посадили его в день моего восьмого дня рождения, мама сказала, что оно будет расти вместе со мной. Она провела пальцем по бетонному краю крыши, будто чертила невидимую линию – корни, ствол, ветви. Водитель достал из кармана красную пачку сигарет с надписью «Lucky Strike», пачка почти пустая, но он точно знает, что ему этого хватит. – Оно прижилось, после мы стали собирать оливки и засаливать их. Он закурил, оранжевый огонек осветил крышу и снова скрылся. Водитель вдыхал едкий дым без спешки, без удовольствия. – А потом мама умерла. После, Лиззи сбежала и сожгла все мосты: дом, друзей, меня. – Пробормотала она тихим голосом, прижав ноги к груди. – И все, что у меня осталось – это глупое дерево. Тот не стряхивал сигаретного пепла, он осыпался сам. Осыпался по воле ветра. Водитель не вынимал сигареты изо рта. – Так, все же у тебя что-то да осталось, пусть это и глупое маленькое деревце, но с ним не так страшно, я полагаю. Она рассмеялась, и этот искренний смех был громче, чем весь город под ними. Смех ознаменовал начало нового дня. Начало светать. Водитель подошел к Элеоноре, выдохнул несколько колец дыма и изрек. – Поехали со мной? – Я хотела бы, но ты и сам знаешь, что я не могу... – Прошептала девушка и обернулась, но водителя уже не было, он исчез с первыми лучами солнца. Только на оградке лежала пачка, придавленных камнем, купюр, чтобы те не улетели. Ворота «JOE’S GARAGE» отворились. Из глубины затхлого здания сверкали тусклые огни от фар. Импала поехала без лишних звуков и капризов. Машина двигалась в сторону рассвета, отбрасывая на дорогу длинную тень. Как будто тень хотела вернуться обратно в город, но автомобиль неумолимо несся прочь. Больше никакого неона.