Часть 3. Кладбище.

Сумерки, воздух невероятно густой, пропитанный запахом хвои и сырой земли. Словно лес здесь дышал смолой. Машина разрезала узкое дорожное полотно, как нож. Ее фары пытались разъесть темноту, но свет казался неестественно тусклым – будто сам лес его поглощал. Ветер шептал в кронах, разнося по всей округе секреты белок, соек и столетних елей гигантов. Под капотом трещал перегретый радиатор – звук был подобен стукам костей по металлу, стрелка температуры медленно ползла в красную зону. Водитель не проклинал поломку, не злился – просто съехал на обочину, где ржавый указатель рассказал ему путь: «Спрингвуд – 2 мили. Население: 1,217». Шевроле медленно въехало в Спрингвуд, словно нехотя нарушая вековую тишину этого места. На замену асфальту пришла потрескавшаяся брусчатка, колеса мягко постукивали по неровностям. По краям дороги – почерневшие фонарные столбы, но только каждый третий тускло мерцал. Воздух стал еще гуще, запахло ржавчиной, старыми книгами и мокрой листвой. На въезде висела кривая табличка «Спрингвуд» – буквы облупились, и кажется, что под ними проступало более старое нечитаемое название. Окна домов – темные, но в некоторых мелькали силуэты – люди затаились, наблюдая. Они словно взяли на себя роль хищников, что скрывались в тени, выжидая, пока добыча сама зайдет ближе, попадет в старые лапы плотоядного города. Где-то хлопнула дверь, эхо разнеслось по пустым улицам. В витрине магазина манекены стояли в неестественных позах, водитель замедлил ход, посмотрел – один из них как будто глядел на водителя – указывал рукой в сторону кладбища. Фонари горели тускло, и их свет не падал на землю – только зависал в воздухе. Дорога уходила вверх, деревья расступались – становились все реже и реже. Ворота кладбища были открыты, хотя цепь и замок не были сломаны. На ржавой табличке: «Основано в 1887. Последнее место упокоения», кто-то в шутку намалевал снизу: «Беги». Машина остановилась у центральной аллеи. Водитель вышел, дверца заскрипела. Сделал несколько коротких, но медленных шагов и сел на кривую бардовую скамью. По правое плечо водителя, как последний великан стоял фонарь, перемотанный цветами и изрисованный мелками. Он был не электрический, внутри него горел спирт. Горел тепло, мягко. Горел жизнью. Из-за разрушенной часовни вышла девушка, ей было менее двадцати, волосы ее были темнее любой ночи, которую видел человек. При виде водителя – замерла. Уронила букет искусственных цветов. Ее губы дрожали, она пыталась сказать что-то. Затем – разворот и она уже бежала вниз, к городу. Осколки бутылок под ее ногами глухо хрустели, стало быть, находились где-то под водой. Она спотыкалась о корни, но не останавливалась. Дыхание ее было частое и прерывистое, точно у загнанного зверя. За тонким тельцем растягивалась тень водителя, но тот не двинулся с места. Огни фонарей вдали мерцали – мигали в такт ее шагам. Ноги сковывала боль. Девушка ворвалась в дом, в старую лачугу на краю Спрингвуда. Внутри сидел старец восьмидесяти лет, все лицо его было покрыто морщинами, как карта затерянных мест, чинил часы. Стены увешаны фотографиями множества людей, множества давно забытых лиц. Девушка схватила его за руку, ее голос сорвался. – Деда... он приехал. Тот, про кого ты говорил. Черная машина. Он сидит у старых могил. Старик уронил отвертку, сначала на его лице возникло неверие, затем – ужас. Он тяжело поднялся, подошел к окну. За стеклом – тьма. Но где-то в ней, мерцая, как от перепадов напряжения, тускло горели два красных огонька. Старец натянул на себя свой халат и молча ушел из древней лачуги, не проронив ни слова. Безмолвные часы продолжали свой ход. Из темноты выхрамывал дед, он был хрупким, сгорбленным, с тростью из черного дерева. Его шаги скрипели по гравию. Тот сел на скамью, рядом с водителем. Они не здоровались. Не смотрели друг на друга. Взгляды их были устремлены на кладбище. – Ты не изменился. Ни морщинки. А я... я уже кости свои чувствую. – Изрек старик хриплым голосом. – Ты помнишь меня. – С легкой долей удивления сказал водитель, опираясь о спинку скамьи. Где-то далеко раздались раскаты грома, но не старик, не водитель – ни дрогнули. – Ты стоял под дождем, когда я закапывал отца. Мать тогда еще жива была – плакала так, как будто ее ребра ломали. Но ты... просто смотрел. – Он опирался на трость, его пальцы были узловатыми, покрытыми шрамами и пятнами времени. Водитель молчал, по слегка наклонил голову, чтобы лучше его слышать. – Я помню. – Вылетело из уст водителя без эмоций. – А когда я хоронил мать – ты был у этой калитки. В черном костюме. Как будто на похороны собрался. Но так и не подошел. Ветер нежно колыхал листья – убаюкивал их, прежде чем тучи разойдутся и явят миру звезды. – Ты тогда не видел меня. Ты видел только ее гроб. – Промолвил водитель, доставая из кармана красную пачку сигарет, их мало, но этого ему более, чем достаточно. Старец сжимает трость, костяшки белеют. – Но когда моего мальчика опускали в землю, тебя не было. Нигде... – Старик сделал глубокий вдох, слегка озяб. Их обоих поглотила тишина. Даже сверчки замолчали. Водитель смотрел куда-то вдаль, возможно, именно на те самые могилы. – Родители не должны хоронить своих детей, Арчи. Даже если учесть тот факт, что все когда-то умрут... это неправильно. Его слова падали в тишину, как камень в колодец. – Значит, даже у тебя есть правила? – Вдруг засмеялся старец горько, как старый ворон. Водитель не ответил. Старец вытер лицо, но не от дождя или пота – он плакал. – Я так устал бояться. Всю жизнь оглядывался, бегал от ошибок, что совершил – думал, ты придешь. А теперь... теперь я просто хочу спать. Где-то вдали глухим стуком упало яблоко с ветви свежей яблони. – Я грабил. Я отнимал последнее у тех, кто слабее. Кошелек умирающей старухи, ботинки у пьяницы в снегу... – Ты помнишь их лица? – Спросил водитель с невероятным спокойствием. Трость упала, старик сложился вдвое – закрыл лицо руками. – Я помню их всех. Особенно девочку в синем платьице, которую мы кинули в реку. Она так испугалась, что даже не плакала. Просто... смотрела. Я бегал днями и ночами – искал, нырял, но больше ее не видел – Я видел, стоял на мосту. – Выпустил водитель на выдохе. – Почему же ты меня не остановил!? – Выкрикнул дед хриплым заплаканным голосом, смотря на водителя красными от слез глазами. – Я не мог... – Проскрипел зубами водитель. Тишина. После их диалога прошло несколько часов. В траве стрекотали цикады. Ветер отсутствовал, как будто обходил кладбище стороной, чтобы не разносить по городу секреты мертвецов, что они унесли когда-то с собой в могилу. На этот раз первым тишину прервал водитель, он глубоко вдохнул и выдохнул. – Поехали? Старик смотрел на свою упавшую трость, глаза все еще были красными, но на сей раз от усталости. Он выплакал все, что у него оставалось. – Поехали... Наутро темноволосая девушка не обнаружила ни старика, не водителя, не следов от машины. Все что от них осталось это – старая изрезанная и восстановленная скотчем карта. А возле самой скамьи – еще свежие мокрые следы от босых детских пят. КОНЕЦ