Пролог: Фурина-де-Фонтейн. История великой обманщицы.

Тонкие пальцы Фурины обхватывают деревянную пинту, полную яблочного сидра. Большой глоток. Алкоголь щекочет ядреностью горло, поэтому она чуть хмурится, ставя пинту назад. Она рассматривает масляную лампу на столике несколько мгновений перед тем, как начать. Пальцы истощённого тела почти не дрожат. Воздух как-то надрывно проходит через лёгкие и соскакивает с губ, когда Фурина пытается начать всю свою историю. Больше никого морского бриза в воздухе, никаких лилий озёрного цвета — аромат цветов почти выветрился даже из волос и одежды Фурины, изысканный шлейф становится полупрозрачным и умирающим — и влажности, только слабое вечернее благоухание одуванчиков и чувство свободы. Она больше не пахнет истерикой посреди ночи. Не пахнет утром в пять часов сна за сутки. Не пахнет сахарной грязной ложью, будто перепачканные жидким шоколадом пальцы. Не пахнет приторно-сладкими обещаниями, словно переспевший фрукт, уже начинающий гнить. Не пахнет новой тошнотворной палеткой теней. Не пахнет цветастым словоблудием. Скользкими шёлковыми простынями. Она пахнет раскаянием и какой-то той особенной болью с ноткой унижения, когда до крови на коленях падаешь в лужу с серой водой. Пахнет пылью разрушенной статуи Фокалорс, когда праведный гнев народа за минуты разломал камень в куски и мелкую крошку. Лишь после они одумались, ведь статуи в Фонтейне стояли в честь истинной Фокалорс. А то, что их обманула авантюристка с ликом богини, не должно касаться настоящего Архонта. Всё, что у неё осталось от Фонтейна, если не считать огромный глыбы на душе и абсолютно вдребезги разбитой души вместе с здравым рассудком, было дешёвое колечко с ракушкой, купленное в маленькой лавке на набережной. Она надела его первый раз только после разгрома её лживой личности. Фурина дрогнула — осанка слишком идеально прямая, слишком роскошная. Больше нет надобности держать гордо поднятый подбородок и чванный вид. Поэтому она слегка приспускает напряжённые плечи. Груз двух огромных хвостов шёлковых волос сошел со спины, теперь на лопатках чувствовалась прохлада и намёк на свободу. Слова, долго томящиеся в тесной темноте внутри и ждущие своего часа, звучат рвано и попросту безобразно, будто за все те года молчания покрылись ржавчиной и успели разложиться в тошнотворное нечто. И это несмотря на весь ораторский опыт Фурины, на все составленные ею тексты для выступлений перед толпой, будь то спектакль, ария или политическое выступление. За это становится неловко, голос начинает дрожать, как струны арфы. Горло, что до этого будто автоматически сжималось и не надавало и маленькому словечку проскочить, сходит с ума от того, что теперь нужно добровольно произнести вслух то, что пятьсот лет кололо язык, но всегда оставалось внутри. Это напоминало какой-то инстинкт самосохранения, который нужно было преодолеть чуть ли не через физическую боль, чтобы из сжатого горла посыпались слова. Чтобы организм, выдресированный для лжи и тишины, понял, что оковы сняты и теперь ему не нужно сходить с ума из-за одного честного предложения. Из-за одной фразы, как это было больно и лживо. Как сильно было одиноко. Наконец-то складываются эти три слова. «Я не архонт.» Как свободно они соскальзывают с языка, долгождущие этого момента. В конце концов опыт в красноречии и словоблудии даёт о себе знать, речь Фурины пытается стать структурнее и чётче, слова ломаются меньше, смысл перестаёт извиваться и больше не кажется, что она вот-вот крикнет и убежит, не выдержав этого давления внутри себя.