31. Как мы ходили на концерт

Как только всё со скафандром прояснилось и с меня угроза лагеря свалилась, жизнь снова вроде как вошла в свою колею. Единственное — Килька, когда мы ему сказали, что всё в порядке, ни хрена не обрадовался. — Ну, поздравляю, — сказал. А у самого такое лицо, будто с него как раз никакой груз не свалился, вот нисколечко. Будто тот скафандр в списке его проблем занимал место сто сорок пятое как минимум. Потом жизнь снова закрутилась бешено, как это бывает: надо успеть придумать маме какой-то подарок, на всякий случай исправить двойки, чтобы в четверти чего не вышло, ёлочные украшения с антресоли достать, а как тут успеешь, если погода идеальная для снежков и горки? Но я успевал. Без задних ног приползал и наутро еле разлеплял глаза, но успевал. И к Колоску забежать успевал тоже. Даже с Гвидоном на каток сходил три раза, раз уж его коньки не пришлось продавать. На свои я пока так и не накопил, брал прокатные. Но это я не отвлёкся, я объясняю, чтобы вы понимали, какая она — декабрьская жизнь. Прямо дышать некогда, даже если и не надо искать никакие скафандры. Оглянуться я не успел, как уже новогодний утренник. Согнали нас в актовый зал, пригрозили всякими карами, если будем шуметь, и подняли занавес. Там сначала скукотища была, какая-то малышня со стихами, так что я стал оглядываться. Ну а что, всё равно я почти с краешку, от меня до бокового прохода только один пустой стул, кому я помешаю, если немножко осмотрюсь? Колоска вместе с его классом где-то на отшибе посадили, потому что их классуха их поздно привела. Ну, я помахал ему и жестами показал, ничего, мол, потом всё обсудим. Колосок давай было махать в ответ, а классуха на него злобно так зыркнула и рядышком села, чтобы меня от него заслонить. И тут соседний откидной стульчик, который у самого прохода, скрипнул. Я голову поворачиваю — обэжэшник. — Здрасьте, — говорю. А на сцене какие-то зайцы с мухоморами скачут. Ну, то есть половина первоклашек в белых колготках и с картонными ушами, а вторая половина — с красными зонтиками, на которые наклеили комки ваты. Я говорю, эти сценарии душевнобольные люди пишут. Слава богу, меня пронесло в этом году. Ну, обэжэшник, судя по лицу, примерно то же самое подумал, а вслух сухо так: — Здравствуй. Я опять шею вытянул, старшаков высматриваю. — А Килька, — говорю, — ой, то есть Лёша где? На тот момент я уже, кстати, выяснил, что у Кильки фамилия Щукин. Рыбья, я же говорил! А у обэжэшника — Муксун. Это тоже такая рыба, представляете? Мне Гвидон рассказал и даже портрет этой рыбы показал в энциклопедии. Я так думаю, это просто совпало. Не может же быть, чтобы они там все только с рыбьими фамилиями роднились. А обэжэшник мне даже не ответил, а вместо этого спрашивает: — Так это ты скафандр взял? — Ну, я, — говорю. А мы специально никаких подробностей про магазин завучихе не сказали, потому что мало ли, вдруг они пойдут ругаться и узнают, что это не я скафандр принёс, а Килька! Придумали, будто я его просто в парке под старой сценой заныкал, а потом его уже кто-то оттуда спёр. И вроде как хрен докажешь, а всё равно у меня уши полыхнули, будто обэжэшник знает, что я вру. А он на меня так смотрит, будто душу через глаза вынуть пытается. У нас ещё Ахматовна вечно твердит, что глаза — зеркало души, через них что угодно узнать можно. И так мне сделалось не по себе, ужас просто. Я говорю: — У Лёши из-за этого скафандра проблемы были, я в курсе. И вроде как и не соврал, от этого аж легче стало. А обэжэшник весь передёрнулся, будто он слизень, а я его солью посыпал. — Он тебе говорил? — говорит. И тут я взял и ляпнул: — Он даже из дома бежать хотел. Мы его еле отговорили. Обэжэшник голову запрокинул, будто на потолке что-то интересное показывают. А на что там смотреть, если даже весь верхний свет выключен, только лампы, которые вокруг сцены, горят. На сцене, кстати, уже зайцы своё отплясали, вместо них вышли лягушки, а я и не заметил. Я говорю: — Вы только ему не говорите, что я вам сказал. А он говорит: — Не скажу. Ну, я опять давай оглядываться — нашёл наконец десятиклассников. Им мест, видать, не хватило, половина осталась стоять у стенки, Килька в их числе. Тут стульчик рядом со мной опять скрипнул — ушёл обэжэшник. А после лягушек объявили Гвидона, зал загудел, училки аж повставали. У них на Гвидона такая же голодная реакция, как у девчонок на Влада Юрьевича. Хотя Гвидон им всем, ну, училкам то есть, в сыновья годится, а некоторым даже во внуки. Ну, он вышел такой немножко смущённый с гитарой на плече, сел на табуретку — и давай без предисловий. Пальцы по струнам так и бегают, голос по всему залу разносится гулко, до мурашек. И вроде как завучиху послушался, песню взял не свою, а всё равно в своём стиле. Вот эту, которая про зиму в избушке, знаете? Ну, в которой потолок ледяной, дверь скрипучая, что-то там и тьма колючая. В общем, смысла мало, а всё равно заслушаешься. Там до припева дошло, училки пляшут, смотреть стыдно. Ну, я снова на Кильку оглянулся от неловкости. Смотрю, а обэжэшник к нему подошёл, в сторонку утянул и что-то говорит, говорит, а Килька слушает молча. По лицам хрен поймёшь, что там у них происходит. Я уже успел испугаться, что совсем всё испортил, но тут Сергей Валерьевич замолчал, руку Кильке протянул и ждёт. И лицо такое — как у живого человека. Я его никогда раньше таким не видел. И Гвидон как раз про синий-синий допел, последний аккорд ладонью прихлопнул, чтобы тишина вроде как порезче наступила. И в этой тишине Килька осторожно сжал Сергею Валерьевичу руку.