Глава 4.Весна с привкусом гари.

Весна в Питере не начиналась с солнечных лучей. Она начиналась с воды. С разбухших сугробов, с капели, что звучала, как старое радио на кухне, с запаха гниющей листвы, с влажных стен и скользких бордюров. Саша вышла из подъезда и вздрогнула от сырости. Воздух был тяжёлый, будто простывший город медленно приходил в себя после долгой зимы. На углу дымилась урна — кто-то бросил туда окурок, не заметив, что внутри — бумага. Саша фыркнула. «Питер. Горим даже весной». Она шла, вжимая плечи, не от холода — от мыслей. Ночь с Михаилом вертелась в голове, как заевшая пластинка. Он, со своими перекосами, выпадами, будто поёт даже в разговоре. Словно всё превращает в театр. И при этом — как будто насквозь настоящий. Невыносимо настоящий. — Да чёрт с ним, — пробормотала Саша. — Я тоже так думаю, — раздалось сбоку, и она вздрогнула. Михаил стоял у киоска с пирожками. В руках — бумажный стакан с кофе. Ворот кожанки поднят, волосы растрёпаны, лицо ещё сонное, но с этой своей ухмылкой, будто застал кого-то за глупостью. — Ты меня преследуешь? — спросила Саша, скрестив руки. — Вообще-то это ты идёшь по моему маршруту. Это моя весна тут. Я её первым заметил. — Уверена, она бы предпочла кого-нибудь потише. — Ха! Весна не любит тихих. Тихие весной или сходят с ума, или уезжают. Саша хотела пройти мимо, но он шагнул рядом. — А ты чего вышла? — спросил он. — А ты чего не спишь? — Меня выгнали из головы. Думал, воздух поможет. Хотя, по-моему, он пахнет тухлым салом. Саша усмехнулась, но только одним уголком губ. Они пошли вместе, без плана, просто по тротуару, между луж и рекламных растяжек. Мимо проехал старый автобус, обдав их облаком грязи. Михаил отступил, прикрывая Сашу. — Видишь, какой я галантный? — сказал он. — Это просто инстинкт, не переоценивай себя. — С тобой вообще невозможно нормально пообщаться. — Я пробовала. Не работает. — Да ты даже кофе варишь, как будто всех на свете ненавидишь. — А ты как будто всех жалеешь. И от этого хуже. Он вдруг замолчал. Лицо стало серьёзным. — Ты правда так думаешь? — Думаю, ты тратишь себя на всех, лишь бы не остаться наедине с собой. Михаил кивнул. Без спора. Просто кивнул. — А ты на себя злишься, — сказал он. — За то, что привязываешься, даже когда не хочешь. За то, что тебе важны люди, которые не заслуживают этого. Типа меня. Саша остановилась. Посмотрела прямо на него. — Ты — сложный. Но ты живой. Это… редкость. Он усмехнулся. — Спасибо. А теперь давай сядем куда-нибудь. У меня ноги мокрые, а горло просит глупостей. — Глупостей? — Да. Хот-догов. Или плохого чая в пластиковом стакане. ⸻ Они нашли лавку у перекрёстка, у ларька с блинами. Дядька в фартуке вытирал руки газетой, поджаривал тесто и смотрел по сторонам, как будто ждал полиции. Михаил заказал два блина с сыром. — Это будет наша первая совместная трапеза, — сказал он с наигранной торжественностью. — Только не начинай романтизировать блин с «Российским». — Я романтизирую всё. Даже разбитые телефоны. Особенно, если они кого-то вспоминают перед сном. Саша закатила глаза, но не ответила. — А ты вообще когда-нибудь веселишься? — спросил он. — Или ты всё время держишь лицо «я работаю с четырёх до утра, не подходи»? — Я веселюсь. Просто не с тобой. — А почему? — Потому что ты раздражаешь. — О, это значит, ты уже привыкла. — Это значит, что я пока терплю. — А я люблю, когда терпят. — Ну так и живи с этой любовью. Мимо прошёл мужик с большим рюкзаком, бормоча себе под нос. За ним бежала собака в куртке. Питер. Михаил засмеялся. — Ты знаешь, мне кажется, ты с ума сойдёшь от меня раньше, чем я успею стать нормальным. — А ты не собирайся становиться. Это будет обман. Они ели блины, пили чай, и где-то в этой весенней слякоти, под урчание трамваев, их колкости стали звучать теплее. Словно злились не по-настоящему. Словно учились быть рядом — странным, колким, громким и живым — И ты вот так просто за мной увязался? — спросила Саша, бросая на него косой взгляд. Они шли по набережной, где от асфальта ещё поднимался запах сырости — весна была ранней, и река всё ещё не ушла с гранитных плит. — Не льсти себе, — отозвался Михаил, засунув руки в карманы. — Я шёл в сторону вокзала. Ты просто попалась на пути. — Ага, как всегда удобно. Только вот ты ни разу не свернул. Он закатил глаза. — Может, я хотел тебя немного подразнить. Что, нельзя? Саша хмыкнула и на секунду замолчала. Воздух был густой от распускающихся почек, от старого бензина и вечерней сырости. — Знаешь, тебе бы вместо песен лучше стендапы писать, — усмехнулась она. — Хотя нет. Ты бы всё равно закончил номер на крике. — А ты бы сидела в зале и делала вид, что тебе плевать, — парировал он. — Я бы ушла в середине. Или кинула чем-нибудь. Он неожиданно рассмеялся. Настоящим, хриплым и живым смехом, от которого у Саши дрогнуло что-то внутри. — Вот за это и ценю. Ты — не про фальшь. Всё сразу в лоб. — А ты — про громкость. Всё, чтобы заглушить. Он перестал смеяться. Несколько секунд просто смотрел на неё, с тем странным выражением, которое бывает у актёров, когда они забывают, что перед ними зритель. — Может быть, — сказал он наконец. — Но иногда тишина страшнее крика. ⸻ Они остановились у уличного ларька, где продавали дешёвый кофе и пирожки. Внутри играло радио, и звучала какая-то старая шансонная песня. Продавщица, уставшая женщина лет пятидесяти, с синей косынкой и опухшими пальцами, откинула окошко. — Вам чего, голубки? — Кофе, — одновременно сказали они и переглянулись. — Ну, хоть в чём-то согласны, — буркнула женщина и скрылась внутри. Саша закатила глаза, но молчала. — Слушай, — вдруг сказал Михаил. — А ты не думала… ну, что всё это, может, не просто так? — Что — «всё это»? — Ну… я, ты, совпадения, кофе, дыры в стенах, капающий кран, весна? Она хмыкнула. — Всё всегда просто так. Мы сами потом смыслы придумываем, чтобы не сойти с ума. — А может, сойти с ума — это как раз и есть способ выжить? Она не ответила. Потому что не знала, как. Или не хотела. ⸻ Возле лавочки неподалёку сидел дед в берете и кормил воробьёв. Рядом — девочка лет десяти с рюкзаком и раскладной книжкой. Она что-то писала в блокнот. Саша бросила на неё взгляд. — Смотри, ещё одна — будущий поэт. Или рецензент. — Надеюсь, не на меня, — буркнул Горшенёв. — А что, боишься критики? — Только если она от тебя. Ты ведь всё с солью подаёшь. Саша вздохнула. Она вдруг почувствовала усталость — не от ходьбы, а от этой странной, зыбкой близости, которая будто дразнила, но не давала покоя. — Пошли обратно, — сказала она. — Нет. — Что? — Я не хочу обратно. Мне нравится, как пахнет весной. И как ты бесишься. — Ты идиот, — сказала она, но без злости. — Я артист, — поправил он. — Это более официальная форма идиотизма. ⸻ Они пошли дальше, мимо киосков и афиш, на одной из которых красовалась афиша «Короля и Шута» — старая, наклеенная криво. Михаил остановился, глядя на себя. — Вот я и говорю: посмотри на это. Словно чужой. В гриме, в истерике. — А ты без этого можешь? Он повернулся к ней. — Хочу попробовать. Она не ответила. В этот момент ветер сорвал со стены клочок старой газеты и унёс его под ноги прохожим. Мир жил сам по себе. А они просто шли. ⸻ К полуночи они вернулись к кофейне. Михаил вдруг остановился, посмотрел на Сашу и сказал: — Знаешь, я не уверен, что хочу быть тебе другом. — Потому что? — Потому что это не так просто, как кажется. Мы же не из тех, кто умеет просто. Саша кивнула. И впервые — не в насмешку, не в ответ, а по-настоящему — улыбнулась. — Тогда давай усложним. Они стояли у кофейни, будто не могли разойтись. Будто весенний вечер держал их вместе — воздух пах мокрой пылью, асфальтом и чем-то странно знакомым. Саша уже взялась за ручку двери, но Михаил задержал её взглядом. — Ты всегда такая? — спросил он. — Какая? — Сложная. Колючая. Как еж в тапке. Саша закатила глаза: — А ты — всегда такой самоуверенный? — Не всегда, — он пожал плечами. — Только когда скучно. А с тобой скучно не бывает. — Это ты сейчас комплимент такой кривой сделал? — Я вообще-то мастер кривых комплиментов, — ухмыльнулся он. Саша усмехнулась, но тут же спрятала улыбку. — Если хочешь кофе — заходи. Только без цирка. — Без грима, обещаю, — сказал он. — Сегодня я — просто Миша. Почти нормальный. ⸻ Внутри было тихо. Лишь радио шептало старую песню Шевчука, что-то про дождь и нелепые города. Одинокая пара сидела у окна — парень с велосипедом и девушка, уткнувшаяся в блокнот. Где-то в углу дремал старик в плаще, рассыпав на столе сахар. Саша мельком глянула на них, убедилась, что никто не мешает, и вернулась к Михаилу. — Что будешь? — Чёрный. Горький. Как реальность, — сказал он. — Только без философии. Она молча приготовила кофе и поставила чашку перед ним. — С тебя сто рублей и честный ответ на один вопрос. — Дорого берёшь за честность, — отозвался он, отпивая. — Ты её не заслужил бесплатно. Он покосился на неё, усмехнулся. — Ладно. Спрашивай. — Почему ты вообще сюда ходишь? Он задумался. Посмотрел в чашку, как будто там был ответ. Потом заговорил, тихо, без привычной бравады: — Здесь не шумно. Здесь ты не притворяешься, что всё в порядке. Я вижу — ты сама такая. Устала, злишься на мир, но держишься. Люди вроде нас редко находят свои места. А тут… не знаю. Здесь нет фасада. Только стены и ты. Саша смотрела на него, будто впервые увидела человека, а не образ с обложки. — А ты всё равно играешь, — сказала она. — Конечно. Но уже не так громко. ⸻ За окном прошли двое: старик с тростью и молодой человек в куртке с надписью «Панк жив». Они что-то спорили, громко, весело. Один поднял голову и через стекло глянул на Михаила. Узнал — это было видно. Но не зашёл. Лишь кивнул и пошёл дальше. — А тебя это не бесит? — спросила Саша. — Когда смотрят, будто ты вещь. Легенда. Образ. — Бесило. А потом понял — если тебя никто не видит как человека, сам виноват. Значит, всё это время ты играл слишком убедительно. Он замолчал, уставился в окно. — Иногда мне кажется, что я умер, а всё это — продолжение. Только дольше, чем положено. Саша не ответила сразу. Она думала, как часто сама ощущает то же — что всё, что осталось от неё, — это инерция. Как поезд, давно сошедший с рельс, но ещё катящийся. — А мне иногда кажется, что я не начала жить, — сказала она. — Всё откладываю. Всё жду момента. Он повернулся к ней. Его глаза были не как у «Горшка», не сценические. Просто — уставшие, внимательные, почти мягкие. — Мы оба запутались. Ты — до. Я — после. И только кофе между нами. Она усмехнулась. — И сарказм. — Без него никак, — кивнул он. — Это броня. — Ясно. Так и будем — два человека в броне, пьющие горькое. Он допил и встал. — Но ты всё равно позовёшь меня снова. Даже если не скажешь вслух. Саша не ответила. ⸻ Он вышел. Она смотрела ему вслед. Весна на улице пахла сыростью и началом чего-то, что страшно называть вслух. За окном капли стекали по стеклу, а в радио снова играла старая песня. На этот раз — про то, как трудно быть живым. Саша взяла тетрадь, открыла на новой странице. Горшенёв. Возвращается. Слушает, как будто слышит. Пугает честностью. Она посмотрела на дверь. — И всё же он странный, — пробормотала. — Как будто на грани. Но держится. Кофейня снова опустела. Но внутри всё было не как обычно — будто что-то сдвинулось. Или кто-то.