Пролог. Храм которого не существует

|Осака. Наше время| Ветер за окном тихо гудел, срываясь в порывах, будто бормотал древние, забытые слова. Комната тонула в полумраке — только ночник в форме лисы мягко светился на тумбочке, отражаясь чудными танцующими фигурами на стене. Девочка в пижаме с зайцами села на кровати, скрестив ножки, и нахмурилась. — Мам, я не хочу спать… — капризный голос раздался из-под одеяла. — Ну можно ещё одну историю? Последнюю. Обещаю, потом точно усну. Девочка лет восьми выглянула из-под одеяла. Её большие глаза с мольбой смотрели на маму. — Ты уже говорила так. Вчера. И позавчера, — мать усмехнулась, укутывая дочку до самого подбородка. — Но сегодня я серьёзно! Мамочка, ну пожааалуйста… только не про цапель и принцессу! — голос малышки был слегка хрипловатый от сонливости, но всё ещё полон упрямства. — Хочу настоящую историю. Давай взрослую. И чтобы никто не знал, правда ли она… — Взрослую? — женщина села на край кровати, задумчиво глядя на дочку. — А если она будет страшная? — Тогда в самый раз, — важно ответила девочка, закутавшись плотнее. — Только про что-то древнее. И про смерть. Но не так, чтобы все сразу умерли. — Ну ты и запрос... — мать усмехнулась, ненадолго замолчала, подбирая слова. Снег за окном плясал в свете фонарей, мягком, словно дым. Женщина тихо убрала прядь с лба девочки: — Тогда... только одну, — произнесла она мягко. — И самую-самую особенную. — Про монстров? — с интересом вскинулась малышка. — Про цветы. Но, может быть... в этой истории тоже спрятаны тени. Это то, что рассказывала мне бабушка. Только тсс… Это старая история. Такая старая, что уже никто не уверен, была ли она. Но я помню каждое её слово. Девочка замерла, не перебивая. — Говорят, в горах Восточной Японии, там, где теперь даже троп не найдёшь, стояло летнее императорское поместье. Сюда приезжали только по приказу. Для отдыха. Для уединения. Для тех, кого хотели спрятать от глаз. Голос матери становился тише. Будто она вспоминала сон, который не хочет видеть. — Но однажды… всё оборвалось. В одну ночь. Слуги исчезли. Кровь текла по ступеням, как талая вода весной. Когда прибыли другие — было уже поздно. Людей не осталось. Только тишина. И... лилии. — Лилии? Какие? — девочка приподнялась. — Голубые паучьи лилии, — задумчиво произнесла мать. — Паучьи?! — малышка испуганно прижалась к подушке. — Она кусается? — Нет, глупышка, — улыбнулась женщина, ласково коснувшись её лба. — Это просто название. На самом деле она была очень красивая. Сияющая, почти как луна. Но увидеть её — большая редкость. Люди говорили, что она появлялась только в том поместье. — Только в том поместье? — удивилась девочка. — Да. Никто не знал, как они выросли. Их не сажали. Они просто были. Распустились в камнях, у лестниц, в трещинах стен... Словно след от того, что случилось. Словно цветы, что пьют смерть. Женщина замолчала. Девочка слушала, затаив дыхание. — Со временем поместье стало храмом. Не по приказу. Будто само место решило так. Кто-то говорил, что там поселились монахи, чтобы хранить покой погибших. Но с годами… храм исчез. Не разрушился. А именно — ушёл. — Как ушёл? — Просто перестал открываться. Говорят, его может найти только тот, кто связан с болью, что осталась там. Или тот, кому он слишком нужен. Женщина наклонилась ближе. Почти шёпотом: — Но запомни… голубая паучья лилия растёт только там. Только там, где смерть... ещё не ушла. Малышка судорожно сглотнула и крепче прижалась к подушке. Мать выпрямилась и провела рукой по её волосам. Говорила всё тише, будто боялась, что кто-то услышит. — Бабушка говорила: если ты увидела храм — значит, уже поздно. Легенды не появляются просто так. И если однажды ты его увидишь... Тишина. Только тиканье часов. Где-то очень далеко — снег хрустнул под чьей-то ногой.

…значит, ты уже связан с ним.

|Давно забытое. Тень. Пепел. Библиотека| Хруст. Пальцы сжали свиток — хрупкий, как высохший лист. Он пах ладаном. Но не церковным. Тот был холоднее. Пыль взвилась, но Мудзан не моргнул. Он стоял в тени библиотеки, выстроенной с любовью: от пола до потолка — полки, шелк, бумага, история. История, на которую он пролил кровь. Дети. Служанки. Старики. Наследники. Он пришёл как больной мальчик. Один. Тихий. Простуженный. А вышел — как всегда. Теперь — только он и свитки. Треск огня за его спиной доедал остатки рода, что веками собирал артефакты, знания, и кости чужих легенд. Пламя сжигало ковры, потолок потрескивал, а в углу догорала кукла — чья-то забытая игрушка. Её лицо обуглилось, но руки всё ещё тянулись вверх. За тонкой стеной — тишина. А до этого, совсем недавно, там звучала музыка. Старый граммофон играл что-то детское, колыбельное. Теперь пластинка остановилась на царапине и повторяла один и тот же треск, как заевший вопрос. Он не обернулся. Он не должен был чувствовать ничего. Где-то на полу, в бликах огня, всё ещё виднелись очертания — обугленные, исковерканные, полузакрытые дверью тела. Пальцы застыли в попытке спрятаться. Глаза — закрыты. Или выцарапаны. Он медленно развернул бумагу. Знаки — выцветшие, живые. Храм. Голубая паучья лилия. Женщина, что хранила смерть. На краю свитка — смазанный отпечаток. Мелкий, почти детский. Как будто кто-то держал эту бумагу задолго до него. От бумаги пахло чем-то сладким — мёдом? — и пеплом. Он знал этот запах. Не понимал — откуда. Но узнал его. Под углом проступила тонкая, будто выжженная надпись словно издёвка:

"Ты уже приходил сюда."

Он замер. А потом — сжал свиток так, что треснул пергамент. — Ты обязательно найдёшь этот чёртов храм, — прошептал он. Не вслух. Про себя. Ядовито. В кровь. Он поднял глаза к разбитой крыше, откуда ветер бил в лицо. Где-то вдали снова застонали балки. Снег сыпался на пол, на тела, на страницы. Он не замечал. — Я найду тебя, даже если для этого придётся стереть всё живое на этой земле. Ветер ударил в разбитое окно. Пламя за его спиной дрогнуло — словно что-то в воздухе услышало эти слова. И согласилось.