По ту сторону двери

— Можно остаться здесь… до утра? — тихо, ровно. Это была не просьба — приговор, который она ещё не поняла. Айо не ответила сразу. Подол в её морщинистой руке был сжат так, что ткань помялась, и это не ускользнуло от детского взгляда. Веки дрогнули — как он подумал, в попытке удержать слезу. Точно так же… Когда-то, в другой жизни, над ним склонялась старая нянька, и в её глазах стояла та же мутная влага. Этот мягкий, сочувствующий прищур, словно он уже одной ногой в могиле. Будто сдыхающая собака, которую жалеют заранее, пока она ещё дышит. Каждый её вздох был прощанием. Тогда он ненавидел её за это. И сейчас — ненавидел Айо. Жалость в глазах — всегда одинаковая. Она пахнет смертью ещё до того, как та приходит. Желудок сжался — не от голода, а от того липкого отвращения, что оставляла эта пелена на глазах. Это лицо — мерзкая гримаса мнимого понимания —«Каждый, чёртов, раз вы смотрите на меня так, будто я нуждаюсь в вас. И если бы не этот злополучный храм, я бы с радостью вырвал твои щенячьи глаза прямо сейчас». До чего же талантливая женщина — вывести его за один, единственный вечер. Мудзан вспомнил, как с особым удовольствием разодрал когтями горло своей молодой прислуге, чьи глаза были особенно мягкими и мерзкими. Она была уверена, что он умрёт тихо и совсем скоро — «Но нет, куколка, гниёшь под землёй только ты». Старуха кивает, и её взгляд стал теплее — с той наивной ноткой, которая появляется, когда человек решает, что он кому-то нужен. — Конечно, милый. Здесь тебе никто не причинит зла. «Смешно, ты ничего обо мне не знаешь, старая» — он уже видел, как её горло окажется в его руках, как мерзкий хруст костей смешается с её прерывистым дыханием. Видел, как теплеющие глаза становятся мутным стеклом. Как дом наполняется не запахом трав, а сладковатым духом крови, впитывающимся в циновки. Айо отошла, давая ему, как ей казалось, время освоиться. И мальчик наконец смог вдохнуть глубже, чем за весь вечер. Она даже воздух портила своим присутствием. Суетилась у печи, поправляла подушки, встряхивала одеяла, подкладывала поленья. Все движения медленные, осторожные — та же бережность, с которой когда-то поднимали его с постели, переворачивали, чтобы пролежни не болели, протирали губы от жажды в периоды обострения. Он помнил, как ненавидел каждое такое прикосновение. Мудзан раздражался с каждым новым воспоминанием всё сильнее. Этот чёртов дом словно тисками вырывал из него воспоминания, те что казалось уже и стёрты с памяти. Наконец отмахнувшись от странных, навязчивых мыслей, решил осмотреться: старая постройка, пережившая больше зим, чем старуха могла вспомнить. Дерево почернело, став шероховатым, как кожа старика. Крыша провисла. Ставни держались на ржавых петлях. Всё нуждалось в мужских руках — и никак их не дождалось. Но в этой ветхости было тепло. Настоящее. Уют не показной, а выстраданный. Запах риса въелся в подушки, в пол, в саму её кожу. Не потому, что она любила рис — просто на другое редко хватало денег. С ним перемешивался аромат сушёных трав, которыми она иногда торговала на рынке. На полках — треснувшие чаши, которые всё равно ставили на стол, потому что выбросить было жалко. Мальчик заметил её движение: она принесла миску с супом так, словно держала в руках драгоценность —«Ты думаешь, я твой найденыш… наивная. Я тот, кто вырвет твоё сердце, как только предоставиться шанс». — Ешь, милый. Здесь ты в безопасности. «Безопасность… слово для слабых. В моём присутствии никто не в безопасности. Даже я сам» — ребёнок сделал первый глоток не ради еды, а для того, чтобы она поверила. Чем больше она заботится, тем глубже войдёт нож, когда он его воткнёт. Пусть привяжется и начнёт считать его своим. Тогда расскажет всё — про деревню, про храм. — Я положу тебе подушку у печки. Сегодня ты тут. Завтра… я подумаю куда положу тебя, — выдохнула Айо почти шёпотом, раскладывая футон медленно, как в ритуале. Проверила, не дует ли из щелей. Мальчик опустил глаза и упёрся взглядом в миску, сжав ложку. Зачем она так нежно взбивает подушку? Почему смотрит так, будто её волнует, доживёт ли он до утра? Почему не спрашивает, кто он? Этот взгляд — всегда один и тот же. Он убивал его тогда, и бесит его сейчас. Привыкший к страху, мольбам, крикам. Но молчаливая доброта, что ничего не просит — была как яд. Перед ней — не ребёнок. Он — Кибуцуджи Мудзан. И даже если ради цели придётся ночевать среди кружевных подушек и травяных отваров, он останется здесь. Потому что всё, что нужно — ещё впереди. — Ложись… — оглянулась на мальчика. Малыш смотрел в ответ холодно, не мигая. И в этот момент — он не сказал ни слова благодарности. Но его плечи дрогнули, словно он впервые позволил себе расслабиться. Старушка потушила свечу. — Доброй ночи, малыш. Дом потонул в вязком, чёрном мраке, где даже стены, кажется, перестали дышать. Лес вокруг — неподвижная тьма, застывшая в ожидании. Трещит печь. Вьюга стонет снаружи. Мальчик лежит на боку. Лицо скрыто в тени. Но глаза его не закрыты. Он смотрит. И видит всё. Ткань, которой она укрыла его, когда он задремал. Амулет над дверью — от демонов. Он лежал, не двигаясь, видел трещины на потолке. Слышал скрип половиц в другой комнате — и в этих звуках чудилось то же, что и тогда: ночи, когда он притворялся спящим, а рядом кто-то шёл проверить, дышит ли он ещё. В памяти вспыхивали образы: свиток с отпечатком, храм, цветок. Лилия. Секрет, что завершит его совершенство. Всё остальное — пустое. Айо исчезнет — по его воле или по своей слабости. Но пока пусть верит в чудо. Он умеет ждать. Умеет притворяться. И точно знает: когда доберётся до храма — никто не сможет ему помешать. Он пролежал, размышляя достаточно долго, чтобы деревню поглотила глубокая ночь. Тишина в доме стала такой густой, что казалось давит на грудь. И вдруг — звук. Тихий. Осторожный. Шаг. Ещё один. Из-за угла коридора медленно проступает свет — зыбкий, золотистый, как отблеск далёкого костра. Он растёт, наполняет тьму дрожащим дыханием пламени. В дверном проёме появляется женская фигура, силуэт вырезан светом свечи, как ножом по бархату. Пламя колышется в такт её шагам, вырывая из темноты короткие вспышки деталей: неровные доски пола, трещину на старом комоде, отблеск на металлической петле двери. За её спиной тянутся тени — длинные, расползающиеся по стенам, словно живые. Она идёт медленно, почти неслышно. Только мягкое царапанье ткани о ткань да лёгкий скрип досок под ногами. Каждый шаг — как удар сердца в полной тишине. Пламя свечи дрожит сильнее, будто что-то невидимое прошло совсем близко. Что-то глухо коснулось пола — лёгкий, осторожный стук, будто ставили не предмет, а нечто хрупкое и живое. Пауза. Долгая, тянущаяся, как тьма вокруг. А после из коридора поползло… не слово даже, а дыхание, пересыпанное звуками. — Идзуро… — еле слышно, почти ласково. — У нас… наконец-то… сын. Она будто пробует вкус каждого слога, задерживает их на языке. — Как ты хотел… помнишь?.. — голос дрожит, то замирая, то прорываясь чуть громче, чем надо. — Как когда-то… просил..., — тишина давит. Пламя свечи колышется, выдыхая тень по стенам. — У нас сын, Идзуро… — и теперь в её тоне нет ни радости, ни грусти — только пустота, натянутая, как старая ткань. — У нас… сын... Она повторяет, снова и снова, чуть тише каждый раз, пока слова не начинают звучать, как заклинание, от которого стынет воздух. — Идзуро, я боюсь. Если его найдут, — послышался тихий всхлип, — я не знаю, что они со мной сделают. Благо Юки не приходила ко мне, но... Это ведь ненадолго, да? Как мне поступить с ней? Я в растерянности. Он слушал, не двигаясь. Словно каждая её буква проползала под кожу, цеплялась за нервы. Сын… Слово било в виски, глухо, как удар в закрытую дверь. Её интонация — липкая, затянутая — напоминала бред больных, с которыми он когда-то застрял в одном доме, не имея сил встать. Так же говорили с ним — будто с поломанной куклой, которую всё ещё жалеют. Ему хотелось рассмеяться, но уголки губ лишь едва дрогнули. Внутри — ярость. Не резкая, а тихая, вязкая, разрастающаяся как плесень. Пламя свечи дрогнуло — и он понял, что уже почти ждёт, когда она повторит это снова, чтобы в следующий раз внутри него поднялась та же волна отвращения… И он мог растянуть её до предела, перед тем как утопить её в крови. Но имя Юки заставило раздражение стихнуть, будто зверь, почуявший опасность. «Кто она? И почему её голос дрожит, стоит лишь произнести… Юки? Какая участь ждёт глупую старуху, если меня увидят? И главное — что они осмелятся сделать со мной?» - он медленно ухмыльнулся. Кажется, эта деревня не такая тихая, какой хочет казаться. И Мудзану захотелось узнать, когда же порог его дома переступит та, за которой тянется запах мёртвых цветов.

***

Утро пришло не светом — звуком. Глухое позвякивание посуды из кухни, приглушённое треском печи. Запах подогретого риса тянулся по коридору тёплой, вязкой лентой. Он поднялся бесшумно, скользя босыми ступнями по холодным половицам. Дерево под ногами было шероховатым, тёплым местами — там, где снизу пробивалось дыхание печи, — и ледяным в тенях. Проходя мимо той двери, что всегда была закрыта, он замер. Сегодня она приоткрыта на толщину ладони. И возле неё, на низком столике, стоял поднос. Чайник — тонкий, старый фарфор с трещинкой у ручки. Чашка, из которой тянулся пар. Маленькая тарелка с тремя печеньями. Тёплый пар обвивал воздух, будто уговаривал: сядь, останься, согрейся. Он смотрел на это молча. В этом была показная забота? Или ритуал, который он пока не понимал? Слишком аккуратная постановка. Чай налит ровно до края, печенье разложено, как в доме, где ждут гостей… или мёртвых. «Для кого это?». Внутри дрогнула та же нотка, что ночью, когда она шептала имя Идзуро. Он коснулся края подноса. Фарфор был горячим. Взгляд скользнул на щель в двери. Внутри — тишина. Та самая, плотная, как набухший мрак, в которой можно утонуть. В кухне зашуршала ткань, и голос Айо, ровный, почти сонный, донёсся оттуда: — Не трогай. Это… не для тебя, — слова упали тихо, но в них был странный холод. Мальчик медленно убрал руку, чувствуя, как в груди снова закипает то ночное, тягучее раздражение, — желание разломать этот поднос, расплескать чай, растоптать печенье в крошки. Она вышла из кухни, вытирая руки о выцветшее полотенце со старыми пятнами от трав и соевого соуса. Шла спокойно, но глаза уже светились какой-то странной, внутренней искрой. Увидев поднос, она на мгновение замерла, а потом… словно в ней что-то щёлкнуло. Плечи дёрнулись, и она почти подпрыгнула на месте — неожиданно, как ребёнок, который обнаружил спрятанный подарок. — Смотри! — выдохнула она слишком радостно, хватая поднос обеими руками. — Видишь? Всё съел! Она поднесла его ближе, чтобы он мог убедиться... В её улыбке мелькнуло что-то неправдоподобное. На подносе всё было так же: чашка с остывающим чаем, нетронутые печенья, ровно лежащие в ряд, как час назад. Айо засмеялась сухим и надтреснутым смехом, без капли настоящего веселья — в нём было что-то от хруста старой кости. Казалось, она смеялась не над ситуацией, а над кем-то невидимым, кто стоял рядом и слышал только их двоих. Мудзан смотрел на неё молча. Не потому, что не знал, что сказать, — просто каждое слово сейчас могло вырваться вместе с желанием разодрать ей горло. Эта фальшивая радость, это трепетание плеч, этот взгляд — всё липло к нему, как паутина, от которой не вырваться, пока не сожжёшь её дотла. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Ему почти хотелось швырнуть этот поднос ей в лицо, чтобы фарфор разлетелся на осколки, и они вонзились в её кожу. Чтобы чай впитался в пол, а сладкий запах печенья перемешался с запахом крови. Но он лишь чуть склонил голову, как послушный мальчик, позволяя ей видеть то, что та хотела. Внутри — терпел. Ждал. И уже чувствовал, как это терпение рано или поздно прорежет воздух хрустом её шеи.